Читаем Армагеддон. 1453 полностью

Григорий, не моргнув, ответил ему взглядом. Он видел гнев брата – но видел и его страх. А солдат привычен пользоваться страхом другого человека, испытывать его слабость.

– О, поверь мне, Феон, – спокойно сказал Григорий, – я спрошу Софию о многом.

Глаза, такие похожие на его собственные, прищурились еще сильнее. Но разговор прервал крик от двери.

– Зоран, Командир зовет тебя… Ох, мне нужно отучиться называть тебя этим именем, верно?

Оба брата медленно развели взгляды. Амир, стоящий в дверях, смотрел то на одного, то на другого, чувствуя неладное.

Младший Ласкарь подошел к двери, взял друга за руку.

– Тогда веди меня к нему, – сказал он.

Они вышли из зала, и Григорий так и не обернулся, чтобы увидеть, как Феон стряхивает с рукава розовые лепестки.

28 апреля

Григорий сидел на поваленной колонне, открыв свою рану яркому солнечному свету. Таким способом он вылечил многие, что подтверждал его обнаженный торс – карта, сложенная вдвое и заполненная реками и расщелинами, нарисованными наконечниками стрел, пулями и клинками. Спина выглядела хуже всего, ибо принимала кнуты надсмотрщиков, когда Григорий был прикован перед мачтой. Новая рана, изогнутая, как нанесший ее ятаган, соединяла две поверхности и рассказывала о его жизненном пути.

Эта, последняя, заживала хорошо; ее очистил старый семейный врач, и стежки кетгута уже не ощущались зудящим проклятием. Безотлагательная операция по уничтожению турецкого флота в Роге – о которой приняли решение на той вечерней встрече – была отложена на пять дней, и это дало Григорию передышку, необходимую, чтобы он вновь мог свободно двигаться. Теперь Ласкарь мог безболезненно натянуть лук, мог пользоваться фальшионом.

Он развернул корпус, почувствовал слабую боль, но ничего серьезнее. Потом нахмурился. Задержка имела и другие последствия – в операцию оказалось вовлечено слишком много людей. Внезапный налет в первую ночь, в котором участвуют только венецианцы – и несколько греков, ради чести города, – имел определенные шансы на успех. Но как только прочие генуэзцы потребовали права разделить эту честь – не Джустиниани, он был готов отдать венецианцам все потери и всю славу, если им удастся избавить город от угрозы, – шансы стали падать с каждым новым человеком, оповещенным о плане. Лазутчики были повсюду, по обе стороны стены. А итальянцы хвастались больше, чем любой другой народ мира. Будет чудо, если Мехмед не узнает об опасности и не подготовит контрмеры.

Григорий ничего не мог сказать. Его восстановленная репутация все еще была хрупкой. Он присоединится к ним в темноте и поплывет в Рог. Но не наденет свой прекрасный доспех, востребованный у отряда наемников, – только те непарные части, которые не жалко утопить. Он не возьмет с собой лук. Григорий боялся, что еще до света ему вновь придется плавать.

От этой мысли он вздрогнул, хотя грело солнце, – слишком свежи еще были воспоминания о недавнем кораблекрушении. Было бы хорошо остаться под прекрасным апрельским солнцем, вернуться сюда завтра и нежиться, как ящерица, которая живет в развалинах некогда прекрасного дома… Возможно, так и будет. Возможно, все будет хорошо. Возможно, у него будет шанс продолжить занятие, которому он предавался впервые в жизни.

Смотреть, как играет его сын.

Хотя «играет» было не совсем удачным словом. Когда он, Феон, София и другие сбега́ли на развалины вроде этих – в редких случаях, когда воспитатели давали им свободу, – они занимались примерно тем же, что и мальчишки перед ним: тоже делали пращи и метали камни, соревнуясь в стрельбе по мишеням или охотясь на птиц – хотя София плакала в те немногие разы, когда им действительно удавалось кого-то подбить. Но это была игра, детская возня, полная криков и смеха. А вот шестеро мальчиков в возрасте от семи до десяти, на которых смотрел Григорий, были тихими и серьезными. Когда стреляла огромная турецкая пушка и даже здесь, в удаленной части города, вздрагивала земля, они замирали, переглядывались с внезапным страхом. Самый младший даже расплакался, и его забрали домой. Но остальные угрюмо продолжали свое занятие, не связанное ни с мишенями, ни с охотой на воробьев.

Они учились убивать людей.

Праща была древнейшим и простейшим оружием. Она не нуждалась в усовершенствованиях. Веревка, кусок кожи, камень. Она не требовала выкованной годами обучения силы, позволяющей натянуть тетиву. Даже мальчишка со слабыми мышцами и приличным везением мог убить человека со… скажем, с двадцати шагов. И поскольку силы города были малы, Совет распорядился, чтобы мальчиков вооружали и тренировали с этим простым оружием. Если турки побегут по улицам, возможно, им удастся убить одного-двух.

Григорий покачал головой. Раз – с печалью, что мальчишек вынуждают раньше времени становиться воинами. Второй раз – видя их неумелость. Оружие было простым, но в нем все же крылась хитрость, и мальчики ее не знали. Они – не угроза ни туркам, ни воробьям.