Эта легко объяснимая величина, по сто раз на дню употребляемая в разговоре, на деле, если вдуматься, непостижима, ибо не знает границ: где прошлое-настоящее-будущее, где пролегает отсекающая одно от другого линия и есть ли она, или существует только единичный для каждого, бесконечно растянутый миг? Мудрые древние много думали об этом феномене, старались осмыслить Время, зажав его в рамках классических определений, но оно протекало через каноны-саркофаги, в коих пытались его донести нетленным для потомков, оно испарялось, обманывало прошедшее, смеялось в настоящем, глумилось над будущим, не поддавалось конечному прочтению. Единственное, пожалуй, что существовало вне времени, вбирая в себя массу времен, эпох, событий, единственное, что пыталось заменить Время, – было слепое, каким и должно быть, наитие, творчество аэдов, певцов, сказителей-былинников – первых герольдмейстеров человеческого рода. Но вот настал решающий момент – во Время-песню вцепились мертво, навсегда, и хотя все знали, что это обычная человеческая уловка, тем не менее негласно договорились закрывать глаза на многие провалы и изъяны прошлого и больше полагаться на реальные записи мелькающих и промелькнувших событий – так второй раз была обретена Память, и облегченно вздохнувшее человечество решило считать незнание прошлого вымыслом извращенных умов некоторых мудрецов. В две главные формы (по этапам рождения) немедленно облачили вновь обретенную память (и с тех пор рука об руку путешествуют они из века в век по реке Времени): в сухую строку летописца и в волнообразную вязь эпической песни, занесенной теперь на пергамент. Первая форма – предельно сжатая, экономная, мужская – голос тверди земной, почти лишенная сострадания, вмиг, по праву сильнейшего, захватила командные высоты; вторая же – льющаяся, как вода из-под камня, журчащая, женственная, нескончаемая – песнь из глубины глубин ушедшего времени, лишь с виду заняла приниженное положение, на деле же, исполненная змеиной мудрости и лукавства, исподволь руководит и направляет своего грубоватого, но властного и преданного матери Истории попутчика.

И все же обе формы – обрывки, неведомыми законами отбора сохраненные для будущих поколений, – мозаичная пестрота: имен, войн и стран, создающая видимость целостного процесса развития, похожая на мозаичную память отдельного человека, также уверенного, что он помнит все вплоть до мелочей в своей жизни. И сегодня, как вчера, закрывает глаза человечество на прекрасную немощность документов и, упоенное изяществом старинных манер, седовласой их мудростью, звучащей на удивление понятно на уже умершем безвозвратно языке, погружается в сон наяву и грезит, грезит сладко-пресладко, пытаясь проникнуть в неведомое – в Историю, и, успокаивая себя в этом сне, обретает надежду, веру в достижимость свободы, исцеляется прикосновением к священным камням и, получая силы смело глядеть в будущее, таким образом замыкает извечный круг движения, бесконечный и животный, как яркое весеннее солнце. От альфы до омеги пробегает смущенный взгляд, и вот открывается новое блистающее небо, и несть ему конца.

Все остальные формы повествования происходят из двух начальных, и, как бы ни были необычны или стандартны, наоборот, первоначала присутствуют в них, как присутствуют дух и материя во всем, что живет на земле. Так и наше повествование, прикрываясь лоскутным узором летописания, на деле более наследует опыт эпической поэмы, ибо не только года (путешествие по жизни) нанизываются здесь на вертел Истории, но и все, все остальное, вплоть до незаметных первому взгляду мелочей, завязано незримыми нитями, сплетающими иную реальность исторических мечтаний.

Кто же не знает, как важна мелочь, случай, насылаемый Фортуной, и кто же не понимает теперь, что История – это цепь неслучайных случайностей.

Наступает и у нас черед важных событий, и первым, непосредственным сигналом-случаем, толчком избирается нижеизложенный, хотя и предельно ясно, что не он, не он, а все в целом к тому вело, к тому клонило. Итак, назревает взрыв, но и он не будет конечным, а лишь пригасит свечку одного из периодов жизни, крохотный отрезок времени, песчинку в океане Истории.

Итак (пусть снова взбодрит слух это стремительное словцо, схожее звучанием с одним неполным тактом движения часового маятника), итак…

45