Читаем Арлекин полностью

Не в один день завоевал он нынешнее положение, он рос, как и полагалось ему, и чувство силы не покидало никогда и даже сейчас не покидает его. Будущее… О! Он конечно же позаботился о нем: бережно и нежно обхаживал племянницу императрицы – Анну Леопольдовну – и в конце концов снискал успех, приручил застенчивую девицу. Не скрывая, радовался расстройству ее брака с шестнадцатилетним Петром Бироном, ведь так, чего доброго, курляндцы прочно утвердились бы на российском троне. Когда же юной Анне стали навязывать принца Антона Брауншвейгского, он первый принялся поздравлять ее с прекрасным супругом. Принц обожествлял кабинет-министра, по-детски глядел ему в рот. Пожалуй, Волынский за это даже полюбил юношу. Вероятно, и здесь действовал чересчур открыто, ему нашептывали: «Будьте осторожны, герцог боится, начинает вас ненавидеть!» Но Волынский отметал подозрения и, ощущая все нарастающую симпатию Анны, глубже и глубже увязал в силках собственного могущества. Он никогда и не замышлял ничего против Бирона, знал, что должен смириться с его присутствием, перестал лишь видеть в нем государственного деятеля. Слишком занесся? Артемий Петрович никогда не признавал слова «слишком» относительно дел, им свершаемых, – на том стоял, тем жил, тем гордился!

Неужели правы были друзья? Неужели поспешил, заслужив уважение венценосных дам, позабыл о герцоге – былом своем покровителе? Впав в безумие самозабвения, упиваясь всемогуществом, вседозволенностью, переоценил их? Да, он пошел напролом, но приспело время – подавая императрице и герцогу письмо-представление об окружающих их лицах, бичуя отвратительные их пороки, срывая маски, не на благо ли Отчизны он трудился и надеялся, очень надеялся, что поймут, оценят искренность, как понимали и ценили государственные доклады. Он желал свалить Куракина, Остермана, Головкина, желал, ибо как кабинет-министр видел пагубу, творимую угнездившейся у трона кликой, обманывающей государыню, застилающей ее слух льстивыми речами. Он пошел на приступ, зная твердо, что императрица поверит ему, расправится с губящими государство вельможами. Но то ли Анна не захотела кровопролития, то ли герцог испугался, что следом могут затребовать и его голову, испугался и настроил Анну против Волынского, застращал ее тиранией своего кабинет-министра. Не зря же сегодня отказался он принять Артемия Петровича, сказавшись больным. То, что курляндец приложил руку, настроив государыню, не вызывало сомнений, но что гадать попусту, важнее другое – конец ли это?

Неизвестность хуже конца, хуже конца, хуже конца – пели колеса кареты…

Волынский готовился к решительному шагу, показывал письмо к императрице некоторым влиятельным особам, желая заручиться их поддержкой. Те выразили сочувствие его замыслам, но не более. В случае победы они первыми перейдут на его сторону, но только в случае победы…

Единственный, кто отговаривал, настойчиво отговаривал, – Васька Кубанец, но он не послушался, попер напролом. Так ведь часто случалось: во время разговора вдруг захлестывал его беспричинный гнев, и, сколько б ни оттягивали его за рукава, он начинал кричать, впадал в неистовство и часто доказывал правоту кулаком и не враз остывал. Когда же спохватывался, то поздно было, и много сил тратилось потом на замаливание грехов. И все же он любил свою пылкость, считал ее неотразимым достоинством. Теперь Васька сидел в другом конце кареты и упорно делал вид, что спит.

«Не хочет лезть в душу с расспросами, – решил Волынский, – знает, что я этого не люблю».

Васька, как ни крути, – единственный друг, верный, как пес преданный, а кроме него – никого. Одиночество – удел политиков; в опале ли, в верхах ли – все члены домашнего кружка: Хрущов, Еропкин, Мусин-Пушкин, Соймонов – люди, так или иначе от него зависимые, и, сколь бы ни был с ними откровенен, высказывая свои мечты о преобразованиях государственных, что задумал, они не стали кровно ближе, они не друзья, а содельники, единомышленники – тем и дороги.

И все напрасно, все, выходит, напрасно, впустую. Он-то уж повидал Россию, он-то повоевал с ней ради ее же интереса: и под пули хаживал, и на дальних рубежах государев приказ выполнял, казнил и миловал, убеждал и проповедовал, вводя, на их взгляд, кощунственные новины. Старался, лез на рожон, не без пользы для себя, конечно, но так и должно, раз силу внутреннюю имеешь. Петр, всегда вставал перед глазами Петр, его пример.