В феврале тридцать восьмого Корф удовлетворил запрос: долги были расписаны по четырем выдачам, и академическая канцелярия обязалась выплачивать их из его жалованья в течение года. Василию Кирилловичу дарован был отпуск сроком на двенадцать месяцев с обязательным условием переводить в отсутствие «Историю» Ролленя. Уговаривать Корфа и Шумахера в необходимости издания этой книги на российском языке долго не пришлось, хоть здесь ему улыбнулась судьба. На деле же все побуждало к бегству, а оно равноценно было признанию своего бессилия, краха, и, как бы ни успокаивал Монокулюс, желанное спокойствие не приходило.

39

Самой худой человек не может не любить добрых людей и удивляться в них тому, что он сам никогда не делает. От сего происходит, что благодарные Особы бывают от всех любимы, не выключая из того и неблагодарных. И так благодарность природная есть должность, то следовательно, что она необходимая. Доброе сердце чувствует великую силу естественного закона; и ежели кто прямо чувствителен к благодеяниям, то всегда таковый бывает благороднаго и великодушнаго сердца.

40

Полозья летели по схваченному морозом блестящему глазурованному настилу дороги, словно не касались его, отдохнувшие с ночлега лошади рады были здоровому солнечному утру, колкому льду под подковами – не скользкому, а молодому, хрусткому, облегчавшему бег, – и рвали крупным галопом: сзади ехалось плавно, не убалтывало, как случается частенько при полубеге утомленных ямщицких клячонок, – белгородский епископ лелеял и холил своих лошадей. Монокулюс залег и не вставал, словно ночь не ночевал в Колокольцевском постоялом дворе на угретых «для отца эконома» грелками простынях, – глубоко вполз под тяжелую волчью полсть, в самый угол под кожаный верх легкого дорожного болочка – остекленный резной возок отец Петр оставил себе для прогулок – и сопел из поседевшей норки младенчески покойно. Во сне Монокулюс улыбался щекочущему солнечному лучику, покалывавшему безмятежное веко спящего, и продолжал как ни в чем не бывало выдувать рулады: в уголке пухлой, чуть оттянутой нижней губы запеклась счастливая сладкая слюнка.

Василий Кириллович бодрствовал: мимо неслась равнина с дальним зеленым лесом, убегали из-под ног склоны меловых гор, мелькали излучины подползающих к горам оврагов. Природа стояла безмолвная под морозом, сияющая в лучах солнца, заключившая себя от их жара в прозрачную броню чистых голубоватых сосулек. Единственным живым теплом в той белизне была пересекающая ее тройка с возницей и двумя седоками, да редко-редко над полями ныряли в воздухе мелкие пташки, но не чиликали, не заливались, а пролетывали молча, словно берегли дыхание, обогреваясь им на лету, рыскали в поисках более укромного и теплого местечка.

– Глупцы питают тщетные надежды, и сновидения баюкают их, – вспомнилось давнее вещание Малиновского. Обольстишься ли ложными мечтаниями? Не лучше ли простирать руки за тенями или гнаться за ветром? Лишь знаки, не более, видим во снах; лишь собственный образ предстает человеку.

Пал несокрушимый и так легко ранимый, железный лишь с виду Василиск – Малиновский. Само время опрокинуло его, отвергло. Но и его, Тредиаковского, шагающего в ногу со временем, тоже отбросило в пропасть. Чего же ради тогда стараться, выбиваться из сил, если простой пожар лишил кредита, сделал никому не нужным? Выходит, он – точка неприметная, пешка при чужой игре, скоморох, Арлекин, развлекающий наподобие мерзавца Петриллы! Нет, не соглашалась душа – людская черствость не есть закон, а случайность… Но где правда?