Хотя Ты и Государь, но должен отбегать от всего того, что дорого стоит, чего и другие, равно же как и ты, иметь захотят… Принцы крови Вашей восхотят делать тоже почти, что Вы делаете. Вельможи будут стараться подражать принцам, дворяне вельможам, откупщики же превзойдут и самых вельмож, и все мещане захотят следовать степеням откупщиков, которых они видели из подлости происшедших. Никто умеренности не следует и о себе право не рассуждает. И так от единаго к другому роскошь переходит, яко нечувствительная тень, от знатнейших даже до подлейших людей. Носите ли Вы шитые кафтаны, то вскоре и все их будут носить. Единой же способ вдруг пресечь роскошь есть подать собою пример, какой Святой Людовик подал великой простоты, и подали ль Вы во всем сей столь нужной пример?.. Еще повторяю, толикая есть сила государского примера, что един может умеренностию своею возвратить на путь здравого рассудка собственные свои народы, так же и соседственные. И понеже он может, то, конечно, и должен исполнить. И исполнили ль Вы сие?

38

Небо затянуло облаками, и полная луна лишь на мгновения проклевывалась из-за низких туч, но света было предостаточно – он взмывал вверх, желая прожечь низкий небосвод колкими искрами: багровое дикое пламя заливало близкие окрестности.

Первый испуг прошел, и быстро царственно-жестокое зрелище окрутило, привадило – не оторвать уставших глаз от слепящего огня. Мария с сыном и Василий Кириллович приросли к обочине Большой Морской, крыльями обтекала их толпа, тоже впившаяся в огонь; полмешка с книгами, шкатулкой, где болтались две памятные монеты, да ворохом рукописей и старых перьев, что успел смести со стола, ненужным комом мятой крашенины валялись под ногами. Горел дом Тредиаковского. Жар кидался с ветром на людей, прижигал, заставлял пятиться: горело сильно, уже и два соседних дома занялись, и слева и справа в сине-багровой ночи поторапливали резкими матюгами, просили воды и снега, и печально и, кажется, излишне натужно по такому огню звякали в ответ редкие ведра да ржали и стучали копытами выгнанные прямо на улицу лошади.

Здесь, в самом центре пекла, стояли молчаливые пожилые окрестные женщины. Они расположились застывшими группками, как на иконе оплакивающие Богородицу предстоящие, – не трагедия, не печаль, а какое-то из глубины идущее, чуть, быть может, глупое торжество, благоговейное поклонение разыгравшемуся огневому шквалу было писано на их золотисто-розовых в середке толпы и малиново-коричневых по окраинам ее угрюмых лицах, окаймленных наспех накинутыми теплыми шерстяными платками. Не крестились, не судили – глядели немо сквозь обмахивающие бревна крылья пламени в озаренные колодца окон, пристально, неотрывно следили за адским исчезновением дома, слегка наклоненными головами как бы подчеркивая избранность, приобщенность свою к естественному для города, но всегда трагичному ночному событию. Шипел истекающий снег, трещали доски, отстреливали петарды-головешки в ореоле светлых, радостных брызг, а за соседним забором давилась слезами и подвывала в смерть перепуганная служанка-чухоночка – ее чуть было не забыли в полыхающем доме…

Перед восходом солнца ветерок сорвал лучи с лунного насеста, и холодная лимонная луна ненадолго заткала блеклым светом пожарище; оно умирало в полном одиночестве, дотлевало, полуутопленное в лужах стаявшего снега, помеченное, словно часовыми-брандмейстерами по краям, поглоданными огнем, порушенными батогами, но чудом отбитыми у пламени, обезлюдевшими соседскими строениями. Улица под утро вымерла, окончательно успокоившись.