36

Стройные, как смоль вороные красавцы: ноги-тростинки, нервные ноздри, гордые головы на дивных шеях – крепких, мускулистых и благородно вытянутых, – здесь все на подбор, все удальцы и, гордясь собой, чуть поводят взором, прядают от нетерпения ушами, перебирают ногами, месят песок, выставляются перед своими соседями по строю, и верно – вместе и вовсе они божественны, а чернота их прекрасна, как драгоценная дамасская сталь; переливами отдает в синеву, каждая ложбинка, каждый бугорок заметен на тончайшем природном сафьяне: вспыхнет белая звездочка, мелькнут белоснежные чулки над легковесными копытами, но все разом – сладостная и страстная персидская ночь!

– Ать! – проносится первый громовой окрик командира.

И развернулись по кругу, растянулись, все вмиг зарысили. В такт копыта стучат по утоптанной тропке так, что топот тонет в ушах, а песчаные струйки обдают и скребут барьер у дорожки.

Вновь равнение по невидимой ниточке посередине манежа – шаг артистически точен – лишь гривы нестриженые и хвосты, не затянутые в узел противно уставу (кони пока не приписаны к кавалерийским казармам), развеваются, как танцующий табор, и… врыли ноги с разлета, замерли строем. Гордые лошадиные глаза глядят дружелюбно, тепло (будто заранее их там обучили!) – весь ряд неотрывно смотрит в сторону герцога с императрицей. Чудеса! После долгой скачки кони свежи – усталости ничуть не бывало, ни хрипов, ни фырканья, ни брызг пены на мундштуках, лишь капельки застыли на лоснящихся бабках.

Браво! Браво!

Российских персианцев вывел Артемий Петрович Волынский – недаром пожалован обер-егермейстером двора. Трижды виват!

Манеж рукоплещет. Бирон рад всех больше: вот они – Кони… От волнения он глубоко вздыхает и глядит победоносно – это он повелел преобразовать российскую конную породу!

Ай да господин кабинет-министр! Виданное ли дело – сам дает команды, руководит экзерцициями! Но он всегда все делает сам – таков Волынский! О! Он умеет пустить пыль в глаза!

Кони и впрямь заслуживают восторгов – вновь кажут они чудеса грациозности и жгучего темперамента. Наездники им под стать: рослые, широкоплечие Миниховы казаки, ряженные буйными запорожцами – в трепещущих рубахах и шальварах, подпоясанные разноцветными кушаками. Так и мелькают цвета по манежу: львы, львы, а не кони, орлы на них, а не всадники! Флейты и барабаны из левого угла издают торжественный шум.

Наверное, один он здесь не рад, не доволен, затаил обиду в груди. Почему так не любит Артемия Волынского? Давно, с давних, юношеских лет, когда еще Салтыков расписывал боевую удаль молодого офицера царю, когда приблизил Артемия Петр. А потом – всегда он следил за взлетами и падениями государева любимчика, этого вепря, рвущегося тараном, с закрытыми глазами на стену охотников, на убийственный огонь и чудом всегда спасающегося, уползающего в чащу, зализывающего раны и являющегося свету в обличье непобедимого гордого индюка и грубого льстеца, упрямого, упорного, добивающегося желаемого порой вопреки, а не благодаря произведенному впечатлению. Конечно, такой напор очень ценят женщины, они всегда спасали его – Екатерина, Анна, – в чести у двух императриц! тогда как мужчины сперва загораются его огнем, внутренней силой и после только узревают в нем кровожадного зверя. Так вот и Петр – дважды чуть было не повесил, да супруга замолвила словечко. Теперь же умудрился всех обольстить: сперва покойника Феофана и Черкасского (тут, положим, просто купил жадного до денег сенатора), а спасенный, прибыл к герцогу и императрице, вырвал управление конными заводами – знал, что любо Бирону. Но кто б мог подумать?..

Князь Александр Борисович Куракин почти с нескрываемой ненавистью смотрел на представление в манеже.

Да, да, именно потому, что они не похожи, противуположны… Князю всегда претила грубая сила, неприкрытое хамство – старороссийское барство.

Как бы ни был умен и начитан – в нем нет лоска, это ум платного наемника, ландскнехта: хитрый, изворотливый, кровожадный. Он полон презрения ко всему и любит лишь грубые удовольствия: езду, стрельбу да охоту. Тут он мастак – травли оленей да призы в Екатерингофе получаются у него картинно: вот на взгорке, на желтой залысине стерни, появляется разодетый в ливрею раб, подносит к губам блестящую улитку рога – и несется вся разноцветная кавалькада, улюлюкает, свистит, гаркает, хохочет – в буйном зрелище есть свой задор, своя старинная прелесть. Он бесстрашен, Волынский, надо отдать ему должное; когда идет на вепря, не сомневается в победе – глаза острые, злые, – одной внутренней своей силой, кажется, способен завалить зверя. Но зарвется, зарвется, обложат его…

Слишком быстро взлетел, слишком задается – смотрит только на Анну, все подобострастие изливает к ее ногам. На деле он хладнокровный, прожженный делец, игрок. «Нам, русским, не надобен хлеб, мы друг друга едим и сыты бываем», – любит повторять свою присказку и ведь уверен в правоте, всегда уверен, но не может, не может же так все время везти.