Теперь же, по смерти его, разгорелись лютые споры вокруг «Камня веры»: Буддей, личный Феофанов друг, знаменитый философ протестантский, целую книгу написал против Яворского. Ну, ясно, и в противном лагере не смолчали – монах-доминиканец Рибейра, состоящий при испанском посланнике дюке Лирийском, вмиг выдал труд в поддержку Стефанова учения. И свой же, русский, – Феофилакт Лопатинский, тверской архиерей, вскорости защитительное, антибуддейское сочинение к печати представил. Но Феофан не проглядел, упросил Анну наложить на писание Феофилактово запрет, а книгу отнюдь не издавать. Все раздоры следовало на корню загасить, пресечь католическую заразу, пока не поздно. Еще в молодости, будучи в Риме, нагляделся Прокопович на иезуитов и невзлюбил их воинствующую Церковь. Стефан же, наоборот, католиков приваживал к России, мечтал об унии. Не в прошловековой, мертвой законоведческой латыни виделось Прокоповичу просвещение русское, но в звучной и сочной, живой и наставительной поистине латыни античной. Тут Кантемир и Тредиаковский с ним были заодно, потому-то и полюбил молодых стихотворцев.

Казалось бы, раз и навсегда разъяснено было Анниным указом забыть о споре, забыть о Буддее и о Рибейре, а значит, и о «Камне веры». Феофилакт Лопатинский сразу ж напугался, затих; так нет, сыскались два героя – Евфимий Коллети и Ипатьевский – Платон Малиновский, что перевели Рибейрино писание на русский. Неймется им! Переводом сим открыто войну объявили! Ну что ж, тут он спускать не намерен. И Тредиаковский ему здесь помощь окажет – отплатит доносителям.

Князь Куракин признался как-то в разговоре, о чем, правда, Феофан и так знал давно, что в бытность свою в Париже принимал он у себя сорбоннских иезуитов, а после через Тредиаковского переписывался с ними, да и москвичам адрес тот дал – Лопатинскому, дюку Лирийскому, заиконоспасским монахам. Куракин умом недалек, в политике – фантазер, не чета покойному отцу, зато пришелся ко двору – Анна в нем души не чает, да и поддержки в тяжелое время никогда не забудет. Пускай себе Куракин ублажает Бирона и императрицу изысканными кулинарными рецептами, поет на интимных вечерах мадригалы, острословит да покровительствует музам. Тредиаковский, его протеже, кажется, более умен. После разговора с Александром Борисовичем Феофан имел беседу с поэтом, и тот поклялся, что тяготится старыми связями: было думал, они оборвались, но не тут-то было. Не зря зазывал его Платон Малиновский в академию, к Герману Коптевичу, – хотели выведать про Сорбонну, думали, что он на их стороне. А как поняли, что бывший ученик в противном лагере, то решили обычным российским способом сгубить – написали донос.

Но кончилось их время, скоро, скоро разделается с ними Прокопович. Пока же следует их принародно ославить – на то идею, сам того не ведая, Тредиаковский подал, рассказав о публичной экзекуции памфлета, коей был в Париже свидетелем.

– Я думал, у нас в России сатир не пишут, а тут все теперь по-иному, – намекнул тогда поэт на вирши князя Кантемира.

процитировал по памяти Феофан стихи Кантемира. Метко сказано – все о власти мечтают, верой только прикрываются, как и боголюбивым своим Варлаамом Троицким, Анниным духовником. За постничество и подвиги монашеские метят его в патриархи, а что сер да непросвещен – не беда. Ну-ну, придет черед и нам смеяться – так недавно у него в гостях Тредиаковский сострил.

– Что вы меня пугаете Малиновским? Этот педант и стихотворец-неудачник просто вымещает на мне свою злобу. Не скрою, он был даже полезен мне в годы учебы, но потом стал мне отвратителен. Тогда уже префект завидовал моему дару. Поверьте, он безопасен, как змея без жала, но если надобно его обезвредить – убейте бескровно, выставив на всеобщее осмеяние, – подобного наказания не вынесет его болезненно ранимая душа. – Тут-то и зародилась идея: действительно, смех порой убивает пострашнее кинжала.

На листе бумаги добавились еще какие-то колечки, затем перо очертило большой круг, вобрав в него все значки на бумаге; затем все перечеркнуло. И вот уже, скомканный, полетел архиепископский чертеж в корзину. План действий был наконец придуман, и оттого возрадовался и, позвав прислугу, приказал подать рыбный пирог и холодного пива. Подкрепившись, преосвященный велел закладывать карету и скоро отбыл в Москву.

– Поеду к принцессе Екатерине Иоанновне, сегодня вряд ли буду, заночую в городе, – сказал монаху-управляющему на прощание.

И укатил к Первопрестольной.

8