Читаем Арлекин полностью

Вызвали в Москву, на суд, но Артемий Петрович и тут преуспел. Как раз поспел к раздорам вокруг Анниной коронации. Верховники – члены Тайного совета – пожелали урезать права самодержавные, подчинить себе государыню, но не тут-то было – шляхта восстала, и не вышло по-ихнему. Короновали Анну самодержавной владычицей. И Волынский тут не последнюю руку приложил, сообразил, куда ветер дует. За то, в числе немногих, заслужил большую милость императрицыну.

Теперь-то уж власть укрепилась, нужны люди решительные, наподобие Волынского, – с ними окончательно искоренит Феофан не до конца при Петре добитую гидру. Одна беда – гидра сия живуча, на месте срубленных вдвое вырастают головы, и шипят мерзко, и, ядом блюя смрадным, норовят укусить, ужалить из-под полы. Ну да дайте только срок!

Против воли своей научился Феофан быть изворотливым, мстительным, научился выжидать и разить молниеносно: как коршун, как орел. Давно понял, что раз вознесся высоко, то и надлежит ему так – вечноборствие и неустанные труды; но, истомившаяся, просила душа передышки, а ее не было и не предвиделось впереди. Прошли времена, когда малодушничал, терзался, считал, что враги – овцы заблудшие – тоже о благе Отчизны пекутся, но ошибаются, как намедни пытался ему выгораживать Тредиаковский на него же донесших Малиновского и Коптевича. Прошли те времена, когда и он пытался увещевать, разубеждать, переделывать на свой лад, когда щадил и, прощая, не казнил жестоко. Петр закалил, научил борьбе. О! давно перестал он быть мирным стихотворцем, понял, что слово – оружие, а он его воин.

Семь почти уже лет, как отошел император в лучший из миров, и семь почти лет особо жестоко терзает его неутомимая свора, мучит, клоня к старине, взывая к патриаршеству, пытаясь время повернуть вспять, в дым обратить начертания Великого Петра, а его, архиепископа новгородского, их удары спокойно отражающего силой слова, хитростью ума, защитою Всевышнего оберегаемого и спасаемого, его, Феофана Прокоповича, мечтают они растерзать, предать смерти лютой и осмеянию публичному. Мечтают, да не выкусится им! В чем только не обвиняли, каких только не приписывали ересей, а жив. Всегда больше было людей, что с ним стояли. Были и теперь есть, и перво-наперво – Анна самолично. За таким щитом державным силен Феофан Прокопович, да, видно, врагам пока невдомек, что и к лучшему.

Сразу по воцарении подписала императрица манифест, где поклялась охранять православный закон, – и воспрянули недруги, решили было, что пробил их час. Не тут-то было! Слова словами, на деле Анна только своему архиепископу новгородскому и доверяет. И он не преминул воспользоваться: сложно было троих синодских – главных зачинщиков свалить, но свалил, опередил, сам удар нанес, и вот – не только уволены, но Дашков и Игнатий Коломенский заточены по монастырям. Пускай себе Тредиаковский связывает с воцарением российской августы мечты и надежды о просвещении всеобщем, пускай будоражит воображение, лиру свою распаляет – так поэту и должно. И людям польза большая, ибо веру в новое царствование слова высокие укрепляют. Глядишь, и переменятся злые нравы, как он поет, да только не пением единым, а трудом подспудным таких людей, как Волынский, недаром их Прокопович по всей России собирает. Когда-то и сам он боготворил Петра. Когда-то. Сейчас иное – он предан своему долгу, как пес предан, и рвет в клочья врагов своих, ибо видит в них погибель государству, не до сладкой лиры ему теперь.

От книг вред, твердят ревнители древнего благочестия, – ереси, да и только, надобно патриархом русака, а не ляха или малороссиянина (тех в католицизме винят, и не без оснований) – неважно, что начитан мало, главное, верой чист и духом русский. Так ведь все то слова, пустые слова… Какой они Россию видят, на детство свое оглядываясь, таковой уже не бывать. По ним пускай грязна да убога, лишь бы соблюдала чин. Но без узды, что Петр надел, можно разве порядок держать, войны воевать? Судят о букве закона, отговариваются, а России нынешней не видят, ни нужд, ни забот ее не знают, а дай волю – налетят, сам всяк себе начальник. Нет, нужен кулак единодержавный да узда, что Петр показал. Сможет ли Анна, нет ли – пока он жив, будет свое творить на благо престола, с пути, раз выбранного, не свернет.

Так со зрелостью и опыт приходит, и уверенность в правоте своей, а трубы угасают. Успел он узнать государя-человека, и сам с ним человеком стал и, перестав в пиитическом парить восторге, в руки свои забрал нити политические. И увяз в паутине липкой, и никогда, видно, из нее не высвободиться. Так надо, в это он свято верит.

Хорошо бы, конечно, новых поэтов от политики оберечь, да не выйдет, так уж в России заведено, жизнь заставляет выбор делать. Что ж до Волынского да до прочих людей государственных, то следует крепко за ними приглядывать – иначе натворят бед, головы-то лихие.