Читаем Арлекин полностью

До полудня владыка пребывал в мрачном настроении, недолго гулял по саду, но солнце и чистый воздух его не приманили – сад покидал спешно и уютно почувствовал себя только за письменным столом: замер, склонив над ним голову. Феофан сидел и чертил колечки на бумаге. Колечки эти то таинственно нанизывались на один вертел, и вокруг достраивалась адская печь и палила нарисованное, то просто сразу замарывались, и вместо уничтоженных рисовались новые в пустом углу: сложный чертеж только ему и был понятен, ибо был безбуквен, и даже цифрами не были помечены продвижения пустых округлых фишек-колечек – так марал бумагу он очень исправно, словно очередную речь сочинял или придумывал вирши. На деле же в последние годы виршей он почти не писал, а если случалось, бряцал лирой по принуждению, выстраивая словесные узоры тщательно и аккуратно, как все делал в жизни. Труба Славы уже не гремела над ним, как в молодости, он давно сам превратился в громкогласного трубача.

К славе других Прокопович относился спокойно и мудро: рано достигнув верхов, привык к величаниям, но с интересом следил за молодыми поэтами, спешащими стяжать свой венок, и по мере сил принимал участие в их судьбе.

Феофан трезво глядел на время: почти два десятилетия по праву занимал он вершину российского Парнаса и теперь с удовольствием уступал ее новым глашатаям – сатирописцу князю Кантемиру и только начинающему, упивающемуся нежданно обрушившейся известностью и уже натворившему здесь, в Москве, дел Василию Тредиаковскому.

Вот так, незаметно, вчера еще ничего не было, а сегодня – уже есть, ухмыльнулся он про себя. Сколько ж им отпущено? Десять, пятнадцать лет, не больше, таков, видно, закон, а потом либо забудут, либо…

Он оборвал мысль. Преосвященный не любил загадывать: поживем – увидим; в простом речении – вся мудрость человеческая.

Он с наслаждением пестует сейчас стихотворцев – в редкие минуты утешения души поэты забавляют его беседой, он им решительно доверяет. Тредиаковский, впрочем, пока более годен для увеселения, потому что молод и горяч.

Горячность и молодость его и подвели, князь Антиох никогда бы так просто не попался на удочку к латынщикам. Но Тредиаковский… На Василия Кирилловича поступило в Синод обвинение в безбожии. Донос Феофан перехватил и тем скончал дело до поры до времени, но суть тут заключалась не в молодом острословце, поссорившемся со своими старыми заиконоспасскими учителями, – это было скрытое нападение на него самого. Тредиаковский, то ли всей важности не осознав, то ли надеясь на высокое покровительство, и в ус не дует, трубит о сваре во всех гостиных. Возможно, правда, нарочно ведет себя вызывающе, пытается обратить историю в шутку, а если что – заслужить всеобщую поддержку. Но нет, неверно действует – под подкоп только контрмина годится, и не изящному словотворцу ее закладывать.

Особые сейчас времена наступают. Дело следует повести тонко, а после разить беспощадно, раз и навсегда!

С раздумий о Тредиаковском преосвященный переключился на человека, крайне поэту противоположного, – на бывшего генерал-губернатора казанского Артемия Петровича Волынского. Столь странный ход мыслей отмечен был появлением нового кружочка, соединенного стрелочкой с центральным, с ним то есть самим. Да, оба они, верно никогда и не подозревавшие о существовании друг друга, оказались волею Фортуны связаны с ним. Оба терпят напасти от церковников, и обоих он, Прокопович, спасет, укрепит, приобщит к своему делу, ибо, оберегая их от вражеских козней, он оберегает себя самого, да и страну, к управлению которой весьма и весьма причастен.

Волынский – счастливчик. В который раз избегает петли, казалось, намертво обхватившей шею. Чудом спасся, и тут не обошлось без Феофана. Нужен, как раз такой-то и нужен ему человек, хоть и самодур и мздоимец, но лихой, умный и, главное, до конца верный начинаниям Петровым. Попов, что к патриаршеству тянут, ненавидит Волынский, верно, более самого Прокоповича. Мздоимец, а книгочей и весьма образован, несколькими языками владеет. Что он, что Тредиаковский – оба за новую Россию стоят, да только характерами рознятся да подходом к делу. Тредиаковский вежлив, учтив, галантен, Волынский – крут, напорист, беспощаден, высокомерен, всю жизнь напролом лез. В губерниях своих, где кормился, пытался знания насаждать, но не уговорами – батожьем да кулаком. Добивался одноличного правления, через то и войну великую с местными архиереями имел: старые воеводы искони с ними власть делили, но Волынский не таков. Оно верно – переусердствовал, но лучше больше, чем ничего. Сильвестр Казанский хитер и упрям оказался, выжидал момента ударить, искал сперва заступников в московском духовенстве, и, кабы не восцарствовала Анна Иоанновна, худо бы генерал-губернатору пришлось. Видно, Бог его хранит.