Читаем Арена полностью

Лукаш смотрел на нее сквозь дождь, сменивший град и становившийся все сильнее и сильнее, словно готовился второй потоп; парень без руки вскочил и побежал, петляя, будто ему целились в спину; она побрела в лагерь, услышала, что Лукаш пошел за ней. Переоделась прямо при нем, собрала свои вещи, он пытался помочь понести рюкзак, она оттолкнула его; так они и шли по дороге до остановки под ливнем: она — пыхтя, с рюкзаком, он — позади; меч Лукаш убрал обратно под плащ, накинул капюшон, она глянула назад раз, завязывая будто шнурок, — он остановился покорно; плащ не поменял цвета, не промок — просто эльфийский. Дождались автобуса, сели — автобус был почти пуст — в разных концах; приехали почти под ночь. «Вот сейчас мама спросит, что так рано приехала; у нее наверняка гость какой-нибудь, с шампанским, кружатся по дому в вальсе, целуются, а тут я, дочка старшая, вся мокрая, грязная, в ванну полезу, потом на кухню — ужинать, пальцами из кастрюли, из рагу, вытаскивать кусочки мяса»; она содрогнулась, вспомнив отрубленную руку; до этого ей не приходилось видеть увечий и несчастных случаев; вот и ее окна — в них свет и в Сашиной комнате; Саша приехала, ура, значит, никаких пьяных поклонников. Обернулась — он стоял, опустив голову, будто перед плахой молился, аристократ, гвоздика в петлице.

— Прощай, Лукаш, — сказала она.

Он поднял голову, откинул капюшон:

— Ты не со мной?

— Нет.

— Ты ненавидишь меня. Ты сказала, что ненавидишь меня.

— Не знаю. Я постараюсь забыть тебя. А ты забудь меня. Ты еще найдешь себе невесту. Знаешь, сколько в мирах девушек, которые хотят платье цвета солнца.

— Не надо, не становись сама жестокой, — он был такой несчастный, живой, молодой; она шагнула к нему по лужам в приступе нежности, жалости, и он обнял ее, завернул в плащ; на минутку — подумала она, так, слабость, сейчас, минутку, и все; и слушала, как бьется его сердце, сердце из другого мира.

— Клавдия, — сказал он; она почувствовала, как ее имя прошло по его телу, и его голос.

— Терпеть не могу свое имя. Ну, все, отпусти, я просто попрощаться.

Он не отпускал: нашел в плаще ее правую руку и надел на средний палец кольцо.

— Что это? — это было то самое серебряное кольцо с цепочки, старое, легкое, словно из бумаги, кружева, а не из металла; елочная игрушка из фольги.

— Это кольцо означает, что я — властелин мира, но не в этом мире; пусть оно будет у тебя, а то и вправду забудешь, — отпустил ее. — Иди лучше, ведь мне нужно умереть, чтобы вернуться.

— Умереть? Ты не сказал…

— А ты не спрашивала. Ты спросила про возможность.

— Я думала, ты войдешь в дверь какую-нибудь, там тебя будет ждать Мариус с фонариком…

— Может, и будет. Он сам себе на уме старец, — и он быстро пошел по улице, отражаясь в лужах, нереальный, в развевающемся от шага плаще, и фонари отражались в лужах, очень чисто; опять зазеркалье, двойное пространство; «сейчас он потянется за мечом, — поняла она, — чтобы вонзить его себе в грудь, как Джульетта кинжал»; побежала за ним: «ох, черт, не надо, погоди!» — а он уже поднял руку вверх; из-за угла вылетела черная лакированная машина, странная, длинная, хромированная, под начало века, будто из старого фильма с Одри Хепберн, — на скорости, как всегда в это время суток на окраинных улицах; светофор висел на «желтом»; могла бы затормозить, но не успела; удар оказался такой силы, что Лукаш пролетел пол-улицы и врезался в стену дома; сполз на тротуар. «Лукаш, — закричала она, — о, Лукаш»; подбежала, упала на колени, порвала джинсы, схватила его за плечи, развернула — он был еще жив, кровь текла изо рта.

— Клавдия, — прошептал он. — Прости, ты не любишь, когда тебя так называют… — и выплюнул кровь ей на ладонь, и умер, звездный мальчик, эльф, принц из пятого измерения; «Лукаш, Лукаш…»; сердце его уже не билось; и вдруг он начал исчезать, быстро-быстро, точно нарисованный мелом силуэт — под струей воды из поливальной машины; она увидела свои окровавленные руки сквозь его слегка мерцающее тело, и вдруг его не стало совсем, словно он приснился; только кровь на асфальте и руках; и кольцо. Где он, что случилось — подбежал водитель, машину от удара развернуло, прижало к дереву, из-под капота шел дым. «Что случилось?» — спрашивал водитель; Клавдия подняла голову и увидела, что он молодой, красивый очень, черноглазый, невероятные черные глаза, мрачные, готические, без дна и жизни, будто озера из Эдгара По; и он в шоферской форме, видно, работает в каком-нибудь отеле или у миллионера. Клавдия затрясла головой и поняла, что Лукаш был настоящий: он действительно приходил за ней из другого мира, вот оно — колдовство, волшебство, а она сошла с ума, не поверила, не поверила в сказку странствий, и вот теперь осталась здесь, а он сейчас неведомо где; ведь есть и другие миры, кроме этого; куда он попадет, вдруг не туда; в Пустоши, а не в Менильен; и теперь Клавдия его никогда не увидит; и закричала так, что водитель подумал, что она сошла с ума, — что-то африканское, огненное чудилось в этом вое.