Читаем Арена полностью

Долго-долго все просыпались; Клавдия приготовила на всех — свирепо, стараясь не думать о белом медведе; навалила каши, тушенки, лаврушки, налила воды, все время помешивала, чтоб не убежало, не пригорело; потом на запах выползли Кеес и Мэри; они принялись сразу ерничать и своим хохотом разбудили весь лагерь. После завтрака стал собираться дождь; потемнело, похолодало, но игру решили продолжить, пока уж совсем дурно не станет; Оберон ушел в свой замок, а Арчет остался ждать гонца — с оскорбительным письмом от герцога к Груандану, в коем последний обзывался самозванцем и заочно приговаривался к смертной казни за охоту на герцогских оленей. Арчет отреагировал бы на письмо воинственными воплями и атакой на замок — арчетовцы привезли с собой таран, расписанный Мэри; все прыгали вокруг этого тарана в полном восторге, а гонец все не шел и не шел, пока Вальтер не сказал: «что-то случилось»; и они пошли по дороге и увидели Оберон в окружении местной дачной молодежи — обычно те не добирались до места игры, далеко, но эти, видно, гуляли-гуляли; несмотря на тучи, полуголые, с пивом, с полотенцами на обгорелых шеях, они тыкали пальцами в Оргайла: «глянь-ка, кинжал; ну мужик, дай поиграть, настоящий, а камушки-то, камушки; а у этого кольчуга, эх ты, Властелин колец просто…» На появление коричнево-зеленых арчетовцев, половина которых была в беретах с перьями, одобрительно загудели: «Серый, смотри, робингуды»; Клавдия поморщилась — это следовало перетерпеть, такое редко, но бывало; иногда они сами ходили в поселок, за пивом там, или мороженым, или за хлебом, и там реагировали так же; но не трогали, тронешь — и такое махалово начнется. Один гопник задел ее плечом, зацепил: «настоящий лук и стрелы, давай, девка, давай постреляем» — и помахал огрызком яблока; она показала язык; гопники засмеялись опять дружно, будто по телевизору — смех в ситкоме, и уже пошли по дороге дальше, а кто-то из Оберона полез на стены коттеджа, — и вдруг Лукаш крикнул: «стой, мразь, как ты смел ее тронуть!» Парни обернулись: «что? кто? да вот этот, в плаще! ты чего, парень, мы же пошутили, но если хочешь разборок…» — и парень кинул полотенце на землю, щелкнул ножом карманным, встал в стойку, мелко-мелко замахал им перед Лукашем; и все случилось в сотые секунды. «Лукаш, погоди, постой, — коснулся его Кеес, — нам не обидно, понимаешь, это просто местные дачники, они всегда на нас так реагируют: мы для них просто карнавал»; и все стояли и слушали слова Кееса, и кивали, бледные. «Кеес, ты мог бы завоевать этот мир одним взмахом руки и разрушить, где твоя сила, Кеес? — вдруг спросил Лукаш громко. — И тебе не стыдно быть человеком, Кеес; изгнанник, твой король презирает тебя, твой король призывает тебя!» — и ударил его по лицу с такой силой, что Кеес полетел на землю, упал, будто с большой высоты, и вдруг исчез, а с земли взлетела гигантская ворона, взмахнула крыльями — и небо почернело от этого размаха, тучи понеслись со страшной скоростью; «ну что, парень, ты дерешься?» — крикнул сквозь гром гопник, а Лукаш развернулся. «Не-е-ет!» — к Лукашу ринулись Клавдия и Тобиас, знавшие, что у него за спиной настоящий, острый меч; а Лукаш вытаскивал уже этот меч, поднял его над головой — и из туч вышел огромный луч; казалось, Лукаш держит в руках свет, огромный сноп света; это было как рождение Христа — такой красоты и сверхъестественности; а потом ворон сел Лукашу на плечо, накрыл его своей исполинской черной ледяной тенью, и Лукаш опустил меч — рука с ножом упала на землю, хлынула кровь. Завопили все: ролевики, раненый парень, его приятели; точно под ними всеми рухнула земля; ударила молния, с неба посыпался град; все побежали в разные стороны, и только Клавдия осталась стоять, Клавдия и Тобиас; ее этот ужас парализовал, а Тобиаса притянул; «я, наверное, фашист или римлянин, — оправдывался он потом, — но мне не было страшно, я подумал: ох, как жаль, что это не я сделал, как хочется на самом деле махнуть настоящим мечом — и по-настоящему, по негодяю». Раненый парень упал на колени, и Лукаш приставил меч к его горлу и что-то говорил, а парень мычал, кивал-кивал и пытался остановить кровь; ворон сидел по-прежнему у Лукаша на плече и чистил клюв.

— Что ты наделал? — услышала Клавдия саму себя. — Какой ужас! О боже!

Лукаш обернулся. Лицо его было мокрым, острым, четким, черным и белым.

— Он обидел тебя.

— О черт! Кеес же сказал тебе! Где Кеес? О, кошмар, что такое бывает! Это просто придурки, просто уроды, зачем, Лукаш? Мы же не настоящие, мы ведь правда не настоящие… О боже… У нас нельзя убивать людей…

— Он достал нож, он хотел убить меня. Значит, можно.

— Ты все испортил. Мы бы сейчас играли, а ты… ты все испортил. Нам теперь отвечать за тебя, настоящего рыцаря, черт возьми, чтоб тебе провалиться. Уходи, Лукаш, уходи в свой мир, оставь нас в покое, игрушечных. Меня. Я тебя ненавижу, я ненавижу жестокость.