— Не мир — одного человека, — и она махнула руками, будто выпустила стаю голубей; и вдруг вокруг нее и Хьюго образовалась переливающаяся всеми цветами радуги сфера; и не стало слышно ни звонка, ни криков, ни голоса Августа Михайловича: «ребята, что происходит?», ни топота, ни стука в двери, ни сирен — ничего — только тихий-тихий звон, нежное гудение огромной, настоящей магии, атомной электростанции. И она в этой сфере оказалась так рядом, в миллиметрах, и он почувствовал запах — чудесный запах шоколада, корицы, мяты, карамели, зефира, услышал, как она коснулась лезвий, — и они легко уходят внутрь его тела, исчезают покорно — без прежней адской боли, еле-еле слышно, прохладно; и руки заживают — в ее руках — маленьких, теплых, мягких, как сливочный бисквит. И лицо ее, глаза зеленые, светлые, как весна, — совсем рядом; и они поцеловались — крепко, по-настоящему, как целовались принц и Русалочка в диснеевском мультфильме.

The seventh stranger

«Веришь ли ты в любовь?» — пела очередная группа по радио; потом шли совсем странные строки: «…в стыд, в красоту, в открытые двери, в то, что звезды складываются в слова, а радуга — это еще один парижский мост, на нем полно домов и продают сувениры»; странная песня, подумала Клавдия; что за странные песни бывают порой, мысли, настроения, вместо того чтобы бегать по дому и упаковывать последние вещи: плащ, например, валяется на диване, на самом краю, вот-вот упадет без сил, будто ему сто лет, позабыт-позаброшен, затаскан; а ведь сшит специально для этой ролевухи — она долго искала именно такую ткань: тяжелый и при этом повторяющий каждое движение бархат, темно-томно-синий, сочный, матиссовский; или, например, еда: надо вставать и идти, набирать картошки в пакет, чтобы печь вечерами в костре; и не забыть бы всякие кетчупы, соль; а вот майонез нельзя: вдруг жарко будет совсем — испортится ведь; жалко; Клавдия обожает майонез, даже умеет сама его готовить: домашний, густой, желтый, как мимоза; но вместо всех дел Клавдия сидит и складывает пазл — летящий замок; «Лапута, — думает она, — сказочная страна; вот если бы я придумывала страну, там бы не было одиноких роботов; там были бы рыцари, прекрасные дамы, драконы, темные леса и высокие горы; там шла бы война морского повелителя со всем миром: моря наступают на не покоряющиеся сразу города, разрушают волнами городские стены; а еще во власти морского повелителя находился бы самый огромный в этом мире дракон; у него были бы золотые крылья. И вот одна прекрасная принцесса, надменная, вспыльчивая, но зато смелая и справедливая, решает защитить свой город, который не подчиняется морскому повелителю и стены которого теперь точат штормы; принцесса переодевается мальчиком и идет по миру, ищет меч, который единственный может победить дракона, отрубить ему золотые крылья и лишить золото его силы… Ну, что-нибудь такое. В одном из городов, который подчинился морям — и теперь в нем пахнет плесенью, водорослями, — принцесса знакомится с библиотекарем, высоким, стройным, темноволосым, темноглазым подростком… — и Клавдия засмеялась про себя: так четко ей представился Кеес, сержант Арчета. — Этот библиотекарь хранит единственную в мире книгу об этом мече — он лежит в ущелье драгоценных камней, куда открывается путь только в солнце; но солнца теперь, с приходом к власти морского повелителя, все меньше и меньше, а постоянные дожди, непогода, соленый град; они идут вместе и находят ущелье — библиотекарь-то не простой, а колдун, шаман; и он вызывает солнце пеньем и танцами; и когда он поднимает руки к небу, тучи разрываются — и сияет солнце; оно, оказывается, такое яркое, а они уже и забыли; и ущелье драгоценных камней сверкает прямо у ног: еще бы чуть-чуть — и упали; и все вокруг становится совершенно фантастическим — в бликах, отражениях, кометах; и принцесса влюбляется в Кееса. Вот такой должна быть любовь — ослепительный свет, от которого болят глаза; зарождение новой звезды, когда сопротивляется изо всех сил вселенная: рушатся дома, болит голова, идет в середине июня снег…»