Читаем Арарат полностью

Сама Сатеник философским размышлениям не предавалась. Но видеть Михрдата стало для нее потребностью. Как-то раз, уже после того как Михрдат совершенно оправился от раны, Сатеник, прибрав его лачугу, собиралась вернуться домой. Завязалась беседа, и она засиделась у Михрдата, чувствуя, что тот тяготится одиночеством. Сатеник осталась у Михрдата. Через несколько месяцев у нее под сердцем зашевелился ребенок; жизнь ее приобрела новый смысл.

Она продолжала жить в углу того же сарая, но каждый раз, когда чувствовала, как шевелится у нее под сердцем ребенок, она улыбалась, хотя со страхом думала о будущем, стыдясь смотреть людям в глаза. Так сильно было в ней это чувство стыда, что ей иногда хотелось умереть. Но то, что вызывало у нее желание умереть, как раз и связывало ее с жизнью, рождая жажду жизни. Неужели правда, что у нее снова будет ребенок, что она услышит голос ребенка, сможет ласкать его, заботиться о нем, проводить бессонные ночи над его колыбелью, усыплять его песней? — думала Сатеник. Эта мысль наполняла душу Сатеник таким счастьем, что она преобразилась: к ней вернулась прежняя энергия, она стала жизнерадостной и бодрой.

Однако выросшей в патриархальных понятиях женщине безгранично тяжела была мысль о том, что она должна стать матерью незаконного ребенка. До этого никто на нее не обращал никакого внимания. Но в последнее время живущие в одном с нею сарае беженцы начали подозрительно посматривать на нее. До ушей Сатеник не раз доходили злобные слова женщин: «Так вот по какому пути пошла эта молчальница!..» Именно после этих оскорбительных слов и хотелось Сатеник наложить на себя руки. Она не находила себе оправдания: ведь Михрдат был почти на пятнадцать лет моложе ее!.. Обо всем этом Сатеник ни слова не говорила Михрдату. Но когда Михрдат заметил, что у Сатеник будет ребенок, в его сердце что-то дрогнуло, и он молча заплакал. Возможно, что он и не заглядывал так далеко. Но если Сатеник и впрямь может иметь ребенка, что ему еще надо? Он не позволил Сатеник больше оставаться в сарае и настоял, чтобы она со своим скарбом перебралась к нему. Среди немногих вещей Сатеник он нашел и полученную ею во время венчания с Абраамом библию — дар посаженного отца Манаваза.

И Сатеник, которая словно ходила над бездной, почувствовала, что у нее есть прибежище, есть человек, который может о ней позаботиться и пожалеть ее. Михрдат, понимавший, кем является он для этой измученной женщины, относился к ней ласково и бережно.

Возле Михрдата Сатеник чувствовала себя в безопасности. Она никого не видела, кроме него, не слышала постыдных намеков и обидных перешептываний и ждала лишь того счастливого мгновения, когда услышит первый крик своего ребенка. И вот весной двадцатого года Сатеник прижала к своей груди новорожденного сына. По желанию Михрдата новорожденного назвали Габриэлом, именем его погибшего мальчика.

Неужели снова может начаться жизнь? До этого подобные вопросы никогда не приходили в голову Сатеник. Замирая от счастья, она с безграничной нежностью ухаживала за сыном. Габриэл… он заменял шестерых детей Сатеник и маленького сына Михрдата, словно принес вновь то счастье, которое когда-то им давали погибшие дети.

Михрдату не удалось вернуться к любимому делу — преподаванию, потому что в разоренной стране его специальность была не нужна. Он взялся за ремесло жестянщика, потом портняжничал, был сапожником; недолгое время служил даже смотрителем в приюте для сирот.

Но вот наступили новые времена. В Армении установилась советская власть. Осужденная на медленное умирание страна начала возрождаться. Открылась швейная фабрика, и туда взяли на работу тридцать человек из того приюта, где служил Михрдат. Вместе со своими питомцами на фабрику поступил и Михрдат, ставший со временем одним из лучших мастеров швейного цеха. Маленький Габриэл, счастье и надежда родителей, рос под солнцем возрожденной родины. Михрдат горячо интересовался новой жизнью. Но Сатеник была ко всему равнодушна, для нее не существовало ничего, кроме Габриэла. Прошло два-три года, и новое горе постигло ее: мальчик не говорил. Сатеник со страстным нетерпением ждала того дня, когда Габриэл произнесет заветное слово «мама», но время шло, и она начала терять надежду. Мучительно было видеть ей, как ребенок показывает пальчиком и тянет: «м-м-м…» Маленький Габриэл бойко бегал по комнате и во дворе, потом подходил к ведру и, глядя на мать, тянул свое «м-м-м». Сатеник понимала — Габриэл хочет, чтоб ему вымыли руки. Мальчик показывал пальцем на стакан, потом на свой рот. Но Сатеник качала головой и говорила: «Скажи: «Мама, дай воды…» Пока не скажешь — не дам. Ну, скажи: «Мама, дай воды». Но мальчик продолжал показывать пальцем и, если ему не давали воды, заливался горькими слезами. И мать подхватывала его на руки, спешила успокоить его, не в силах сдержать слезы.