Он думал, что сможет противостоять этому злу, сможет бороться с ним и выстоять, но вместо этого он принялся рыдать и бессильно хлопать Полли свободной рукой, жалея о том, что оказался здесь, что был настолько глуп, когда вообразил, что сможет кого-то защитить. Полли схватила его за голову и ударила лицом о гору. Его спасло только то, что гора была покрыта мягким податливым снегом.

Раздались другие голоса. Один из них принадлежал Эррику.

Оливьери почувствовал, что Полли стащили с него. Дрожа от страха, он заставил себя взглянуть в ту сторону и увидел, как она дерется с Эрриком… увидел, как она вонзает пальцы в его левую глазницу и выдирает оттуда что-то красное и извивающееся. Увидел, как погружает пальцы глубже, и после того, как отдергивает руку, Эррик пытается убежать, затем поскальзывается, падает и катится вниз, несмотря на то, что склон здесь не такой крутой, как был выше. Потом Эррик попадает в разлом и бьется спиной о выступающий каменный хребет. Сверху на него медленно оседает снег.

Полли вновь поползла к Оливьери.

Все, кто оказался поблизости, принялись убегать и отчаянно спасаться, не питая никаких иллюзий относительно собственного героизма.

Остался только мистер Авчи.

Оливьери заморгал от удивления, не в силах вымолвить ни слова. Сжимая в левой руке черный пистолет, Авчи приблизился к ним, поднявшись по горе на полтора метра выше, затем прицелился и выстрелил Полли в голову. Фонтанчик крови вперемежку с зелеными волосами вырвался из ее затылка и упал на снег, тут же слепившись в маленький уродливый снежок.

– О Господи, – выдохнул Оливьери и повернулся к мистеру Авчи, чтобы поблагодарить за спасение.

Но Авчи теперь целился из пистолета ему в лицо.

– Ты говорил, что амулеты сработают, сволочь. Надо убить тебя следующим.

Кто-то закричал, и они оба увидели, что сюда спешат Уокер, Ким и отец Корнелиус. Момент ужаса прошел. Ярость, ненависть, страх – что бы ни отражалось в глазах Авчи, но все эти эмоции были чисто человеческими.

По крайней мере, Оливьери хотелось так думать…

19

Мериам и Адам сидели в разломе обнявшись. Она почти лежала на нем, позволив ему обнимать ее и поддерживать. Раньше ее всегда заботило, как подобное выглядит со стороны и не подорвет ли это субординацию, которую она установила. Но теперь это не имело значения. Даже без учета бури и обрушившегося на них ужаса, существовал еще рак. Он укоренился в ней задолго до того, как холод стал проникать в ее кости. Изнеможение действовало на нее, как песня сирены, заманивая в темное забытье. Но забытье означало капитуляцию, а капитуляция – это смерть.

Им нельзя было рассиживаться. Она это хорошо понимала. Они не будут чрезмерно страдать от воздействия холода только до тех пор, пока хорошо утеплены и двигаются. Получить обморожение здесь вполне реально, но если они возьмут приличный темп и смогут спуститься с горы в течение нескольких часов после наступления ночи, то ничего плохого с ними не случится. По ее расчетам, до Второго Лагеря оставалось меньше часа, а до Первого примерно вдвое больше – но только при условии, если буря внизу окажется слабее, чем здесь. По крайней мере, она на это рассчитывала.

«Ты сможешь справиться», – говорила она себе.

Но, растянувшись на Адаме, Мериам подумала, что, может быть, она себе врет.

Выжившие сгрудились вокруг них. Теперь она думала об оставшихся именно так: выжившие. Оливьери, мистер Авчи, Белинда и еще один студент, которого Мериам знала плохо. Хакан – этот чертов Хакан – и другой проводник, какой-то его двоюродный брат или племянник. А также маленькая команда Уокера. Почему-то они все выжили – эта троица, состоящая из Уокера, Ким Сон и отца Корнелиуса. Разумеется, она не желала им смерти, но не могла не испытывать ревности, увидев их всех вместе – после того, как погиб Фейиз.

Кроме того, осталась Каллиопа со своей камерой. Мериам не знала, какое чувство испытывает к ней сильнее – восхищение или желание убить. Может, и то и другое. Она трахалась с ее женихом. Но, черт возьми, она умела и работать. Мериам понимала, что, скорее всего, дело здесь не в умении работать. Может, причина заключалась в том, что взгляд на ужас через объектив позволял немного абстрагироваться от него. Возможно, Каллиопа чувствовала себя безопаснее на дистанции, которую, как ей казалось, обеспечивала камера? Мериам знала, что это ложная дистанция и ложная защита, но какую бы ненависть она ни испытывала сейчас к Каллиопе, отнимать у нее эту иллюзию она не хотела. Она и сама сейчас отдала бы что угодно за эту небольшую дистанцию, за эту крохотную надежду на безопасность.

– Хакан, – сказала она, откашлявшись и собрав в кулак остатки сил, – сколько еще осталось до высоты, с которой мы сможем идти пешком, а не карабкаться?

Похлопав ладонями, чтобы разогнать кровь, Хакан приподнялся и заглянул за хребет с целью сориентироваться. Если он испытывал гнев или горе, то тщательно это скрывал.