Читаем Анри Бергсон полностью

Рассмотренные выше размышления Бергсона о связи протяженного и непротяженного, качества и количества, движения и ощущения непосредственно подводят его к проблеме связи материи и духа. Правда, нужно отметить, что, хотя Бергсон много говорит в своей книге о материи, между тем именно это понятие нельзя еще назвать вполне ясным. Очевидно, это отражает тот факт, что Бергсон пока не сформулировал для себя решение данного вопроса: не случайно он сам замечает, что вовсе не намерен излагать здесь какую-либо теорию материи. Действительно, это еще не теория, а ее эскиз. В целом он, как мы видели, отождествляет материю с непрерывной, разнородной, подвижной и протяженной реальностью. Но какова природа этой реальности? Материи, в отличие от памяти, свойственно скорее актуальное существование: в нашем восприятии, как Бергсон показал раньше, рассуждая о прошлом, настоящем и будущем, материя предстает как почти мгновенный срез непрерывности становления, делаемый сознанием. (Обратим внимание: почти мгновенный; вскоре станет ясно, почему это важно.) Материю как нечто протяженное в пространстве можно определить как «непрерывно начинающееся заново настоящее» (с. 247), и если бы не было памяти, сохраняющей все эти моменты настоящего, то нужно было бы предположить, что материальная вселенная «настоящим чудом погибает и воскресает каждое мгновение длительности» (с. 254). Память у Бергсона фактически играет ту роль, которую у Декарта выполнял Бог, ежемгновенно творивший заново универсум.

Поскольку восприятие при помощи памяти сгущает растянутое, т. е. экстенсивное, существование в интенсивные моменты, то можно сказать, что в этом аспекте «материя… большей частью происходит из памяти» (с. 275). Отметим, что память в последней части книги и в заключении рассматривается уже в ином плане, чем раньше; здесь тоже выделены две функции памяти, но это деление осуществляется по иному принципу. Первая функция памяти состоит в постоянном вызове – с целью эффективности действия – воспоминаний, аналогичных наличному восприятию, а вторая – в сжатии «в единой интуиции» множественности моментов времени[223]. Бергсон поясняет эту идею при помощи своеобразного мысленного эксперимента (к подобному методу он прибегает здесь неоднократно): если представить себе, что мое сознание, сознание наблюдателя, исчезло, то в материальной вселенной самой по себе ничего не изменится, она останется некоей, скажем так, «пульсирующей протяженностью». Если же вновь ввести сознание наблюдателя, а с ним и потребности жизни, от которых мы на время абстрагировались, то «и тут, и там, перескакивая всякий раз через огромные периоды внутренней истории вещей, вы “снимете” их квазимоментальные виды…» (с. 291–292). Но поскольку такой процесс, процесс реального восприятия, неразрывно связан с памятью (предполагающей время, длительность), а память, как Бергсон показал ранее, и есть дух, то из этого вытекает, что «различие между телом и духом должно определяться как функция не пространства, а времени» (с. 299). В результате, полагает Бергсон, проблема взаимоотношения духа и материи существенно проясняется. Ведь если рассматривать их так, как предлагала предшествующая философия, связывавшая материю с пространством и считавшая дух внепространственным, то никакой возможности перехода от материи к духу не существует. Напротив, в его собственной концепции, по убеждению Бергсона, дух, оставаясь радикально отличным от материи, соприкасается с ней в акте восприятия. Но «радикальное отличие» оказывается, как видим, далеко не столь радикальным, как представляли прежде философы. И Бергсон подтверждает это в заключении к работе, формулируя в ясном виде ту мысль, которая не так отчетливо, но звучала у него и раньше: «…сама материальная вселенная, определенная как совокупность образов, – это своего рода сознание: сознание, в котором все компенсируется и нейтрализуется, сознание, в котором все возможные части уравновешиваются противодействиями, всегда равными действиям, и таким образом мешают друг другу обособиться» (с. 307).