Читаем Анри Бергсон полностью

Учение Бергсона, изложенное в «Двух источниках морали и религии», представления о закрытых обществах как локальных замкнутых цивилизациях и об открытом обществе – человеческом братстве, реализующем возможность прогресса, составили, наряду с идеями Шпенглера и других исследователей, теоретико-методологическую основу для ряда позднейших историософских концепций. Так, теория цивилизации А. Тойнби, одного из наиболее влиятельных историков и социальных философов XX века, развивает многие положения Бергсона (это относится, в частности, к противопоставлению «творческого меньшинства», носителя мистического жизненного порыва, и «инертного большинства», к представлениям Тойнби о духовном прогрессе человечества, о религии будущего и др.).

Одним из первых Бергсон подверг философскому осмыслению проблемы войн, их причин и возможностей их прекращения, взаимопонимания народов; да и вопрос об искусственных потребностях и духе простоты также не утратил своей значимости для философии и культуры современности.

Бергсон работал практически до конца жизни. Знакомые, друзья, иные посетители, навещавшие его в 1930-е годы, передают в своих воспоминаниях сходные впечатления[629]: в большом светлом кабинете на бульваре Босежур, в доме 47, где Бергсон жил с 1929 г., они видели человека, почти лишенного возможности двигаться, но не утратившего работоспособности, интереса к жизни и творчеству. Письменный стол, за которым он сидел, был завален книгами, журналами и газетами, разными бумагами; за его спиной стояли книжные шкафы, которые он мог при необходимости повернуть; на одном из них висела фотография Уильяма Джеймса. Бергсон и в то время получал много писем и считал необходимым отвечать всем адресатам, хотя писать ему становилось все труднее. После публикации «Двух источников» ведущей темой его корреспонденции стало обсуждение и разъяснение различных вопросов, затронутых в этом сочинении. Ему присылали книги, и те, что его особенно интересовали, он внимательно читал, остальные проглядывал. Он по-прежнему старался откликаться на работы, посвященные его философии, и на другие присылавшиеся ему материалы – например, приглашения на конференции (в этом случае он кратко формулировал свою точку зрения по предполагавшейся теме). На почти голых стенах кабинета висели репродукции картин Рафаэля и Мурильо «Успение Богородицы». В кабинете стояли радиоприемник и граммофон: Бергсон уже не мог посещать, как раньше, воскресные концерты, но слушал дома свои любимые симфонии Моцарта и Бетховена. Гостей он встречал радушно, и начинался оживленный разговор, постепенно переходивший от обыденных тем к высоким материям; беседа перерастала в монолог: Бергсон, отвечая на вопросы посетителя, углублялся в сложные сюжеты своих работ, объяснял непонятные моменты, с особым энтузиазмом говорил о том, что его интересовало тогда больше всего, – об этических и религиозных вопросах.

Однажды, в 1936 или 1937 году, Бергсона навестила Раиса Маритен, которая, как и ее муж, давно прервали контакты с ним.

Против ожидания, Бергсон не помнил обид, принял ее хорошо и в разговоре даже признал правоту Ж. Маритена, разделившего когда-то «реальный бергсонизм» и «бергсонизм намерений». По словам Р. Маритен, такие визиты она повторила, уже вместе с мужем, еще несколько раз – отношения были восстановлены. И. Бенруби, тоже посещавший Бергсона в этот период, вспоминал, что во время долгих бесед с ним философ бывал столь открыт, так охотно отвечал на вопросы, что складывалось впечатление, будто он исповедуется. Вновь и вновь он возвращался к тем проблемам, о которых написал во «Введении» к сборнику «Мысль и движущееся»: к перипетиям своей философской биографии. Давней его мечтой было написать книгу по эстетике; он не раз упоминал о том, что хотел бы когда-нибудь заняться эстетикой музыки. Были и иные интересовавшие его темы, которые он продолжал изучать в последние годы, понимая, что не успеет уже ничего подготовить к печати. «Прежде чем покинуть нашу землю, – писал он в одном из писем в 1939 г., – я хотел бы составить свое мнение по некоторым вопросам, и сделать это только для себя. Маловероятно, что из этого выйдет книга»[630]. Материалы этих исследований, черновые наброски были уничтожены в соответствии с завещанием Бергсона сразу после его смерти.