Читаем Анри Бергсон полностью

Бергсон прямо не говорит в «Двух источниках» о церкви, но на основании всего его религиозного учения можно предположить, что в этот период он относился к ней в целом отрицательно. Церковь у него, очевидно, противостоит мистикам, как закрытое – открытому. Однако он сам понимал, что это, в сущности, неизбежно, раз не все способны стать мистиками: «…точно так же, как новое моральное стремление обретает плоть, лишь заимствуя у закрытого общества его природную форму, каковой является обязанность, так и динамическая религия распространяется только через образы и символы, обеспечиваемые мифотворческой функцией» (с. 290). Говоря здесь о необходимой связи закрытого и открытого, Бергсон вновь подчеркивает мысль об опосредовании противоположностей в самой реальности, об их синтезе и гармонизации. Это относится, очевидно, и к церкви. Но прежде всего его интересовал «дух христианства», открывающийся в мистических состояниях, дух «милосердия, любви и утешения». Как известно, эти черты были наиболее развиты в первоначальном христианстве, выросшем из иудейских сект, в которых господствовали принципы равенства и справедливости. Впоследствии реальная история христианства продемонстрировала немало примеров искажения и несоблюдения этих принципов. И Бергсон не мог не видеть того, что его идеальное представление о христианской морали не соответствует действительности. «Война [имеется в виду Первая мировая война] показала, что христианство практиковало закрытую мораль, в то время как открытая мораль христианства была на деле отвергнута»[610]. Это и послужило одной из причин того, что Бергсон противопоставил в существенных пунктах свое учение о религии официальному католицизму.

Особая проблема связана с тем, что в рамках бергсоновской концепции не был сколько-нибудь значимым вопрос о богочеловеческой сущности Христа: он предстает здесь лишь как первый и наиболее совершенный из мистиков. «С точки зрения, которой мы придерживаемся… несущественно, зовется Христос человеком или не зовется, – пишет Бергсон. – Неважно даже, что он зовется Христом. Те, кто дошел до отрицания существования Иисуса, не помешают тому, чтобы Нагорная проповедь находилась в Евангелии вместе с другими божественными речами. Автору можно дать какое угодно имя, это не будет означать, что автора не было» (с. 258). Для Бергсона важно лишь то, что Христос был последователем израильских пророков и что великие мистики стали его «оригинальными, но неполными подражателями и продолжателями» (там же). Такая трактовка, безусловно, в корне расходилась с христианской доктриной.

В целом бергсоновское учение во многих отношениях не могло бы удовлетворить правоверных католиков и далеко не во всем приемлемо для протестантов. В нем слишком велико сходство с еретическими, сектантскими традициями, основанными на неоплатонизме, восходящем к нему гностицизме и иных источниках. Понятно поэтому, что данная концепция, в обилии содержавшая неортодоксальные элементы, вызвала критику со стороны представителей различных конфессий. Зато адепты религиозного модернизма, вдохновлявшиеся и прежними идеями Бергсона, нашли в ней дополнительный стимул для развития своих взглядов'[611].

Таковы итоги философских поисков Бергсона в области религии в 1932 г. В это время он – «еще не христианин, а философ-персоналист, духовная философия которого приближается к философии очень либерального протестанта»[612]. В последующий период жизни Бергсон не создал сколько-нибудь значительных произведений, поэтому об эволюции его взглядов по религиозным вопросам можно судить в основном по его письмам и воспоминаниям его друзей и учеников.

Подытоживая эти свидетельства, можно сделать вывод, что Бергсон после «Двух источников» все больше склонялся к тому, чтобы принять католицизм, и соответственно несколько изменил свою религиозную концепцию. Так, в 1933 г. он уже пересмотрел свое отношение к церкви: теперь он утверждал, что основное положительное значение церкви состоит в том, что она препятствует возврату к низшим догматам статической религии, которые нередко были негуманны. «В 1933 г. Бергсону оставалось сделать шаг, чтобы достичь христианства»[613]. В 1937 г. Бергсон пришел к заключению, что католицизм – «не только наиболее динамическая религия, но всецело динамическая»[614]. В беседах с друзьями он уже говорил о божественной природе Христа. Наконец, в марте 1937 г. он заявил: «Правду сказать, ничто не отделяет меня от католицизма»[615].