Читаем Анна Герман полностью

Ах, пан Кыдринский, сколько он излучал доброжелательности, спокойствия, юмора! Анна восхищалась им, восхищалась его остроумием, тактичностью, находчивостью. Ее собственная роль на сцене казалась ей ничтожной по сравнению с той работой, которую проделывал Люциан Кыдринский. А когда в довершение всего он улыбнулся ей и галантно вывел на сцену, Анна почувствовала, что земля уходит из-под ног... Пронеслась совсем неуместная в это мгновение мысль: "Влюбилась! Влюбилась по уши..."

Она пела ровно, с настроением, вдохновенно - почти не видя зрительный зал и направленные на нее телевизионные камеры. Ей долго аплодировали, но в душе она досадовала. Ну почему все-таки эти "Чайки", а не "Эвридики"? Она досадливо махнула рукой, и все обратили внимание на этот непонятный жест, Ее поздравляли, жали руки, целовали. Она лишь улыбалась в ответ, стараясь как можно скорее пробраться в артистическую уборную, чтобы хоть несколько минут побыть в одиночестве. О решении жюри присудить ей вторую премию фестиваля она узнала поздно вечером на следующий день, когда ужинала в обществе пана Юлиана в ночном ресторане. К их столику подошел официант и сказал, что звонят из организационного комитета фестиваля и срочно просят Кшивку к телефону. Кшивка вернулся через несколько минут возбужденный и счастливый. В правой руке он держал бутылку шампанского - стекло искрилось маленькими хрустальными льдинками.

- Ну что ж, Аня, - откупоривая шампанское, сказал Кшивка. - ты теперь лауреат Международного конкурса. У тебя блестящая перспектива... Так выпьем за перспективу!

- И за вас, пан Юлиан! - отпивая маленькими глотками шампанское, ответила Анна. - Потому что, если бы не вы, ничего бы не было.

Кшивка развел руками: "Ну зачем же так, я лишь скромный маленький человек". Но по всему было видно, что ему приятны эти слова. Потом они танцевали - в первый раз за время их годичного знакомства. Кшивка улыбался, еле слышно шептал на ухо:

- Ах, Анна, если бы у меня не было жены и детей...

Что бы было. Анна не услышала, и трудно было догадаться, шутит он или говорит серьезно.

- И все-таки, пан Юлиан, - сказала Анна, когда они вернулись к столику, - это еще не "мой" Сопот. Не сочтите меня излишне самоуверенной, но я чувствую, что могу выступать лучше. Вот если бы "Танцующие Эвридики"...

Пан Юлиан не отвечал, он лишь безмятежно и счастливо улыбался.

xxx

Оформление документов в связи с поездкой в Италию заняло несколько месяцев. За это время как будто ничего не изменилось. По-прежнему автобус колесил по провинциальным городкам и поселкам. Дома Анну практически не видели. Несколько раз она приезжала в Варшаву по вызову Министерства культуры и неизменно навещала пани Янину в консерватории с тайной надеждой хоть часик посидеть с ней у рояля.

Кшивка без лишних слов отпускал Анну в Варшаву, хотя концерт от этого сильно страдал. Во-первых, у Анны не было замены, а во-вторых, многие зрители, прослышавшие про талантливую певицу, шли на концерт специально, чтобы послушать Анну Герман. Когда она не участвовала в концерте, возникали недоразумения: молодые слушатели стучали ногами, свистели, не желали расходиться. Трудно сказать, когда впервые ощутила Анна отчужденность некоторых артистов из их труппы - своей ровесницы, миловидной блондинки Анели Капусник и мужа Анели, лысеющего пианиста Анджея, во всем потакающего своей супруге. Однажды, когда после концерта Анна задержалась в гардеробе (никак не могла найти туфли, случайно застрявшие в проеме между зеркалом и шкафом), в автобусе в присутствии всех артистов Анеля грубо набросилась на нее.

- Нам теперь все можно, - визгливо, как на базаре, тараторила она, - мы теперь гастролерши, лауреаты, мы теперь по Италиям ездим, плевать нам теперь на товарищей, пусть мерзнут в автобусе.

- Ну что ты говоришь, Анеля, - пыталась оправдаться Анна, - просто я никак не могла найти туфли, прошу всех меня извинить.

Теперь после концертов она старалась как можно быстрее собраться, чтобы, упаси бог, ее не смогли упрекнуть в зазнайстве. Но Анеля и ее муж не давали Анне проходу.

- С какой стати, - шумела Анеля накануне очередной поездки Анны в Варшаву, - мы должны здесь за нее отдуваться, трястись в этой чертовой колымаге, а она в Варшаве будет распивать кофе! Это она только с виду тихоня. Знаем мы таких тихонь!

От этого откровенного хамства Анна растерялась и, с трудом сдерживая навернувшиеся на глаза слезы, обращаясь к Кшивке, сказала:

- Больше никогда не буду отпрашиваться. И в Италию не поеду!

Потом Кшивка долго утешал ее, гладил по голове, шутил, убеждал не обращать внимания на зависть и хамство, потому что, увы, живем мы не в безвоздушном пространстве, а люди, как известно, разные. И, к сожалению, среди них есть непорядочные, желчные, завистливые. Рецепт один - не обращать внимания, а продолжать назло им работать, идти к успеху... "А от зависти, лукаво намекнул Кшивка, - люди, как известно, умирают".