Читаем Алмаз Чингисхана полностью

А проявляя заботу об этом, он стал еще вернее служить демонам войны!

Неслыханный ураган разрушения набрал силу в монгольских степях. Сначала он обрушился на города и селения Дальнего Востока, где обогатился кровавым опытом и нарастил мощь. Затем повернул назад и, минуя монгольские степи, понёсся к Средней Азии. Всё на своём пути он подхватывал и поглощал в себя или обращал в пепел и прах, повсюду сеял ужас и смерть. Даже горы Памира, казалось, поникли вершинами с его появлением у скалистых подножий и с покорным безмолвием наблюдали за тем, что творилось возле их крутых склонов. Они готовы были хранить любые тайны беспощадных завоевателей.

... Три скалы гладкими стенами окружили ровную площадку среди высоких гор. Выровненная усилиями человеческих рук, она была замкнута этими скалами и широко открывалась обрыву в пропасть. Снизу, из зева пропасти, напоминая утробное урчание голодного зверя, доносилось приглушенное журчание сдавленной в теснине речки. Как будто в жертву ей, два десятка карателей попарно подносили и сбрасывали в пропасть трупы низкорослых рабов из Китая, пронзённых короткими стрелами, которыми стреляют верховые кочевники. Оба десятника равнодушно присматривали за этой работой. Руководил всеми карателями, выделялся среди них серебряными с позолотой доспехами и хмурой собранностью коренастый и кривоногий сотник из личной тысячи Бессмертного. Воины-каратели и их десятники были из немонгольских племен, считали себя потомками азиатских скифов, и в поведении сотника-монгола прорывалось высокомерное презрение, он грубо покрикивал на них, подгонял и торопил.

– Все рабы были немыми, только мычали. Зачем им вырвали языки? – тихо спросил средних лет каратель напарника, когда они возвращались от края пропасти к лежащим у стены трупам.

– Слух пошёл, строили тайник для сокровищ, – негромко и неуверенно ответил его узколицый приятель. – Где бы он мог быть?

Стараясь не привлечь внимания сотника, оба в который раз оглядели ровные стены невысоких скал, которые теснили площадку. Но взоры их не могли остановиться ни на чем приметном и обратились на китайского мастера, который с отрешенным выражением бледно-жёлтого лица стоял в углу скал напротив пропасти. Ему не было и сорока, но он казался стариком, погруженным в тяжелые мысли, совсем чуждым тому, что происходило у него перед глазами: смотрел – и не видел, слушал – и не слышал.