Хозяйка кабинета показала ему на один из стульев перед ее столом, и он уселся, положив папки на колени. Он прекрасно себя чувствовал в ее обществе, и ему нравилось насмешливое выражение ее глаз. Он заметил у нее ямочки на щеках и почти безукоризненную белизну зубов. «Мисс Баннерман, — подумал он, — а вы действительно великолепны».

— Хотите кофе?

— Не откажусь, спасибо.

Она встала.

— Черного или с молоком?

— Без молока и без сахара.

Коннор с удовольствием смотрел на нее, когда она вышла из кабинета. Она была невысокой, не более чем пять футов и три дюйма, у нее была стройная фигура, и она держалась с такой раскованностью, которая убедительно говорила о чувственности. Когда она вышла, ему потребовалось время, чтобы вернуться мыслями к документам, которые он держал на коленях, и к вопросам, которые было необходимо задать. Затем он осмотрелся в поисках каких-то сведений о ней.

Это был весьма элегантный кабинет, залитый якобы естественным светом и обеспеченный техникой высшего класса, которая, впрочем, стояла по всему зданию. Здесь же имелись и кое-какие личные вещи, но их было немного: пара горшков с растениями на полу, фотография в рамке, на которой был изображен пожилой мужчина — он узнал в нем доктора Баннермана — с женщиной, выглядевшей как Монтана Баннерман в годах, и элегантный плащ «Берберри»,[11] висевший на крючке на двери.

Он посмотрел на потолок с его встроенными источниками света, панелями контроля температуры и уродливыми форсунками противопожарной системы и мрачно подумал, что же еще тут может быть скрыто.

«Да, она явно мятежница, эта молодая женщина, — подумал он. — Тут и вопросов быть не может. Просто ее нужно мягко уговорить; осторожно, осторожно ловите обезьянку». Он не мог отделаться от чувства, что если правильно разыграет партию, то получит могущественного союзника. У нее великолепное положение; в данный момент ее отец эффективно руководит всей программой генетических исследований «Бендикс Шер», и практически нет информации, к которой она не имела бы доступа.

Она вернулась обратно с двумя чашками, которые могли сохранять тепло.

— Боюсь, что на этом этаже кофе отнюдь не безупречен.

— Она мне это рассказывает, — улыбнулся Коннор, принимая чашку.

Монти уселась на свое место.

— Вы в группе патентов? Патентовед?

— Угу. Только я юрист по патентам… что-то вроде американского эквивалента.

— Откуда вы?

— Из Вашингтона. Бывали там?

— Да, — сказала она. — Несколько раз. Моему отцу довелось прочитать курс лекций в Джорджтаунском университете.

— Его я и окончил. Хорошее заведение.

— Мы уезжаем туда через несколько недель — ему предстоит рекламный тур в связи с его книгой. Она только что вышла в Штатах.

— О чем она?

— Ее название — «Генетическая бомба — холокост XXI века».

Он посмотрел на нее и осторожно попробовал горячий кофе.

— Не очень ли противоречиво?

— Очень. Но мой отец не может не быть противоречивым. Что далеко не всегда идет ему на пользу.

— Я заметил — читая его публикации, — что он не очень старается поддерживать нормы и правила, принятые в его профессии.

— Нет, он не старается.

— А вы?

— Я прилагаю все силы, чтобы он оставался таким же прямым и принципиальным.

— Вы не поддерживаете его точку зрения, что патентование ошибочно?

Она покачала головой, и Коннор заметил тень печали на ее лице.

— Мистер Моллой, мой отец — гений, но, как и многие гении, он не всегда осознает, что живет в реальном мире. Я понимаю его взгляды относительно распространения знаний, особенно по генетике, но искренне верю в систему патентования. Я верю в эту компанию — и чувствую, какие нам оказывают тут привилегии.

Коннор слегка упал духом, уловив искренность, с которой она говорила. Она отнюдь не старалась произвести впечатление.

«Дай мне время, — подумал он. — Дай мне время, и я заставлю тебя изменить мнение об этой компании. Обещаю».

17

Рединг, Англия. Вторник, 13 сентября 1994 года

Капли дождя шариками скатывались с блестящего капота маленького синего «ниссана». В салоне пахло лаком и политурой; виниловая поверхность панельной доски и крышка бардачка были отполированы до блеска, ковровые половички в машине отмыты с шампунем. В последний раз, когда Алан Джонсон сидел в машине своего тестя, он обратил внимание на ее убогое состояние: на полу валялись старые газеты, конфетные обертки, желтые клейкие стикеры. Должно быть, тесть специально прибрал в ней к похоронам.

«Дворники» описывали дуги по ветровому стеклу, но из-за слез, застилавших глаза, Алан видел только потоки дождевых струй. Теперь они стояли перед домом; в садике у крыльца поздние розы, которые так и не успели отцвести, клонились под тяжестью дождевой воды. Это были розы Сары; она поливала их, ухаживала за ними… и она никогда не увидит их. Она вообще больше никогда не увидит цветов.

Она ушла.

Мертва.

И не вернется. Никогда.