И все-таки Джесси счастливо удалось избежать гибели, встретить любовь, выйти замуж за лейтенанта Дитрея. В финале романа она – «жена ничем не замечательного человека, не имеющего никакого отношения к славе и блеску, она жила <…> без всяких пышных расчетов, обладая достаточным запасом преданности и любви, чтобы из обыкновенной, очень скромной жизни, создать необыкновенную, совершенно недоступную большинству»⁸².

Очень похоже на описание жизни самого писателя, что подтверждала и Н.  Н.  Грин: «Кроме «Алых парусов» Александр Степанович посвятил мне роман «Джесси и Моргиана» – очень близкий нам по воспоминаниям о жизни в Феодосии».

Это еще одно блестящее доказательство автобиографичности гриновской прозы, о чем он высказался емко и определенно: «Мне лично довольно познать себя и женщину, любимую и любящую меня. Через них вижу я свой мир, темный и светлый, свои желания и действительность. И какова бы она ни была, она вся выразилась в моих книгах»⁸³.

Глава XV

Встречи на крымской земле

Среди фотографий, относящихся к крымскому периоду жизни Александра Грина, есть снимок 1924 года, запечатлевший писателя в капитанской фуражке. Фуражка была приобретена «ради забавы, игры». Она соответствовала настроению дома, которое, по определению Нины Николаевны, часто было «хохотливым». Случались дни, когда в семье говорили только стихами, причем стихи нужно было сочинять немедленно, экспромтом. Сохранилась шутливая записка Грина жене: «Сердце мое дорогое, ступай спать. Весь твой Саша» с необычным адресом отправителя: «Лисс, улица Тави Тум, д. № 37».

Ежегодно, в день их союза, он дарил ей стихи, преисполненные любви и благодарности, а однажды написал восторженное письмо: «Милая Ниночка, я хотел написать тебе стихи, и мог бы, конечно, написать их искренно, но подумал, что такой день, как сегодня, важнее всяких стихов. <…>

Шесть лет твоего терпения, любви, внимания и заботы показали мне, как надо любить. Ты дала мне столько радости, смеха, нежности и, даже, поводов иначе относиться к жизни, чем было у меня раньше, что я стою, как в цветах и волнах, а над головой птичья стая. <…> На сердце у меня весело и светло»⁸⁴.

Атмосфера игры, улыбки была обычной в их крымской жизни. А в городе их иногда звали «мрачные Грины». Может быть, из-за внешней сдержанности писателя, которая особенно ощущалась при посторонних… Может, из-за строгости, чопорности в одежде…

Нина Николаевна отмечала: «Александр Степанович не выносил курортной раздетости… Летом всегда ходил в суровом или белом полотняном костюме, или в темно-сером, люстриновом, который он очень любил. Когда мы ездили в Коктебель (к М. А. Волошину. – Л. В.), Александр Степанович особенно подтягивался и меня просил надевать самое строгое платье»⁸⁵.

С Максимилианом Волошиным Грин познакомился в Петербурге перед отъездом в Крым. Когда писатель поселился в Феодосии, они стали встречаться. Грин бывал в Коктебеле, а Волошин, приезжая в Феодосию, почти всегда заходил к Грину. В один из таких визитов Волошин предложил Александру Степановичу послушать свои стихи.

«Грин, сам поэт божьей милостью, – вспоминала Нина Николаевна, – не любил читать посторонним свои произведения. Не любил поэтов, стремящихся возможно большему количеству людей прочесть наибольшее количество своих стихов, и обычно жестко ограничивал время чтения. Так он сказал и Волошину: «Послушаю, Максимилиан Александрович, с удовольствием, но не более получаса». Я даже смутилась от такой его категоричности. Волошин начал читать, не смутясь его словами. Читал хорошо, не ломался, не выкрикивал. Прочел несколько стихотворений и закончил «Россией». Прочтя ее до конца, неожиданно расплакался, взволнованный своими стихами. Мы оба также взволновались, но не стихами, а его волнением, и стал он нам сразу мил, как родной»⁸⁶.

Приезжая в Коктебель, Грин общался с гостями Волошина, среди которых – поэты Всеволод Рождественский, Георгий Шенгели, литературовед Матвей Розанов, писатели Сигизмунд Кржижановский, Викентий Вересаев, Михаил Булгаков…