Читаем Ах ты... дракон! полностью

— Какой дракон? — не выдерживаю я. Это невыносимо… — Кыш…

Стая загалдела еще громче.

— Штрррраф! И в арррмию!

— Загребут тебя! И сррок! Неудачник!

— Неудачник! — злорадно клохчет стая. — Неудачник!

— Кыш… — я снова пытаюсь отвернуться, голова уже не раскалывается, а отваливается, и перед глазами все плывет, как будто снова словил солнечный удар. Жарко. Больно. — Кыш…

— Максим, успокойся, — что-то прохладное касается моей руки. — Тише. Тише…

Знакомый голос заставляет крикливую стаю отодвинуться и потускнеть, но ненадолго. В следующую секунду морщинистое лицо оказывается совсем близко:

— Жар у него, похоже.

— Жар — это температура? — в старушечьей стае, кажется, завелся птенец — новый голосок звонкий и тонкий. — Мы будем его лекарством кормить, да? А можно я ему компресс на голову положу?

Нет. Не надо! Мне страшно представить, что к моей голове кто-то прикоснется.

— Кыш… — как их отогнать? Голоса совсем не слышно. — Кыш…

— Кого он гоняет?

— Неважно. Голову ему приподнимите…

Что-то льется в рот, прохладное, чуть горьковатое, и птичья стая наконец пропадает. Вместе с птенцами, компрессами и драконами. И злобными выкриками…

Остается только прохлада на лбу.

Все.

Сначала это была просто серость — такая, полосочку. Я тупо таращился на нее, не понимая, почему над моим лицом завис пешеходный переход. Если меня сбили, значит, я должен на нем лежать… или стоять? Нет, лежать. Слабость, и ноги болят… сбили? Тогда почему я вишу в полутора метрах над землей? И где скорая?

Но скорая все не торопилась, а «зебра» на второй взгляд смотрелась довольно странно. Не белая с серыми, а серая с тоненькими черными полочками… Может, это не переход, а решетка? Обезьянник? А тогда что сверху? Видно плохо… только слышно. Какое-то журчание.

Медленно-медленно в мою больную голову вползло понимание, что я просто лежу на спине на чем-то жестком. Серое в полоску — это потолок. Просто он из бревен, как деревенской хате, я такое только в телевизоре и видел, вот и не узнал. Пахнет какой-то травой и супом. И рядом не журчат, а разговаривают…

— …А это была Шемаханская царица, и эта царица всех девушек переловила и посадила, — оживленно излагал детский голос.

— Куда? — заинтересованно переспросил второй. Я скривился: голос был «пенсионерский». Не люблю старух. И еще слышалось тихое, еле слышное постукивание… странное такое…

— В подвал, на переработку, — тут же отозвался первый. — Там еще эти сидели, которые из «Шрека»: Белоснежка, Красавица-в-коме…

— Кто-кто? Ты уверена, что правильно запомнила?

— А че? Ну… ну, может, ее как-то по-другому звали, но это неважно, она все равно второстепенная, только в обмороки и падает, ничего больше не делает. Вот. Значит, сидят они, сидят, плачут, и вдруг буммм! Это Змей Горыныч все начал взрывать, и подвал тоже… А потом прилетел на ослике Губка Боб и как закричит: «О боже, они убили Кенни!»

— Кого?

— А, это один такой… его все время убивают, так прикольней. И тут богатыри — у них такие дубины тяжеленные, знаешь, папа говорит, что они палицы называются. Ну это ж смешно. Палец — он же маленький, а дубины во какие! Он ошибается, да?

— Не совсем. И что было дальше?

— А дальше богатыри каааааак дали! Эта Шемаханская аж облысела, когда их увидела! Она волшебную силу потеряла, и ее выгнали. Вот. Хорошо, что не убили.

— Тебе ее жалко?

— Да нет. Просто когда злодея не убивают, значит, он еще вернется. И будет новый мультик. Она сейчас пластическую операцию сделает, и… бабушка Ира, а ты почему смеешься?

— Да так, — фыркнула «бабушка». — Представила просто. А откуда там взялся летающий ослик?

— Как откуда? Это ослик со Шреком пошел освобождать принцессу, а там такая дракониха их зажарить хотела. И он, чтобы ее отвлечь, сказал, что он типа в нее влюблен. Вот. И у них родились такие ослики, как он, только летающие и с огнем, как их мама. Там еще так смешно было, как принцесса Шреку завтрак готовила! Она запела, и птица лопнула, а Фиона ее яйца из гнезда зажарила!

— Мда… А ты «Ну погоди» не смотрела?

— Нет, его же запретили. Он вредный для детей, там Волк курит.

— А «Шрек», значит, полезный… Слушай, дитя нового века, проверь-ка лучше, как там наш больной.

— Щас!

Я даже не успеваю сообразить, кто именно тут «больной». Соображаю только тогда, когда в поле зрения вплывает круглощекая мордочка чилдрена лет пяти-шести, и звонкий голосок недавней «шрекообожательницы» вопит во всю мощь легких:

— Проснулся! Ба, он проснулся! — и не успел я слова сказать, как зеленые глазки сощурились, и малолетняя любительница мультиков выдала диагноз. — И хочет супчик.

Ага, значит, больной — это я. Поэтому и лежу? А где я лежу? Что вообще происходит?

— Правда? — старушечья физиономия немедленно возникла рядом с детской мордочкой и обе дамы уставились на меня с одинаковым любопытством. Мне в момент стало не по себе, хотя взгляды были не злые, наоборот, даже радостные. Пристальные такие взгляды, внимательные… прямо как детсадовцы любуются на хомячка или котенка. А потом цап, и привет, котик, какой ты хорошенький, а что у тебя там внутри, а?