Читаем Агент из ресторана полностью

После короткого колебания старик поставил на пол шейкер и бокал, тщательно вытер руки салфеткой и, подойдя, встал перед Козимой.

— Карло, со слов капитана ты знаешь, что скоро я покину этот дом. У нас есть обычай, старый добрый обычай — награждать верного слугу. Ты — слуга моего мужа, но ты служил и мне. Я благодарю тебя за это. Вот мой подарок.

Козима достала из сумочки толстый белый конверт. Старик взглянул на Орнанью. Тот коротко кивнул. Тогда Карло взял конверт и поклонился.

— Огромное спасибо, синьора!

— Открой его, Карло, — сказала Козима, когда старик вернулся к столу с шейкером и бокалами.

В напряженной тишине старик достал из конверта пачку газетных вырезок с фотографиями, схваченную скрепкой. Одну за другой Карло переворачивал их, его губы шевелились, безмолвно прочитывая заголовки. Затем он взглянул на Елену, перевел взгляд на Орнанью, Козиму, вновь посмотрел на фотографии.

Они наблюдали за ним, как за актером-мимом, на лице которого отражается вся гамма переживаний — изумление, недоверие, страх, отвращение и, наконец, медленно разгорающаяся ярость. Затем пантомима кончилась, и актер вновь обрел голос.

— Синьора, скажите мне, что это означает? — тихо спросил он.

— Это означает, — холодно и спокойно ответила Козима, — что человек, которого ты воспитывал с детства, отцу которого ты прослужил столько лет, в доме которого ты поддерживал идеальный порядок, этот человек превратил твою родную дочь в проститутку. Он не делал из этого секрета. Ее имя и фотографии печатались в газетах. Люди, написавшие эти заметки, позаботились, чтобы об этом узнал весь мир. Если ты не веришь мне, можешь спросить у нее самой.

Но вопроса не потребовалось. Елена вжалась в спинку кресла, лицо ее смертельно побледнело, одна рука поднялась ко рту. Казалось, Карло сейчас подойдет и ударит ее.

Но старик не тронулся с места. Руки его задрожали, и вырезки выпали из его ослабевших пальцев. Собрав их, Карло, сгорбившись, застыл над столом. Затем плечи его распрямились, и он двинулся к Орнанье, держа в одной руке пачку фотографий, а в другой короткий острый нож, которым он резал лимон.

Орнанья встал. Они могли бы сойти за отца и сына, если б сын не был аристократом, а отец не носил ливрею слуги. Никто не пошевелился. Даже Гранфорте. Они были зрителями. Сцена же принадлежала двум актерам, которые разыгрывали последний акт их личной трагедии.

В шаге от герцога Карло остановился и протянул тому вырезки с фотографиями.

— Ваше сиятельство скажет мне, правда это или ложь, и я вам поверю.

Лицо Орнаньи окаменело.

— Это правда, — ответил он.

Рука старика разжалась, фотографии упали на пол. Затем он заговорил:

— Всегда, с детских лет, я стремился научить тебя, что главное для человека — это дом и честь. Если дом крепкий, никакой ветер не сможет разрушить его. Если честь незапятнана, все собаки мира могут лаять на тебя, пока не лопнут от злости. Мужчина должен грешить вне дома, но хранить ему верность. Я учил тебя этому, как твой отец учил меня. Чтобы сберечь дом и защитить тебя, я пошел на убийство сына моей жены. Я доверил тебе моего единственного ребенка. Но ты погубил ее, как погубил дом и запятнал честь.

Елена вскрикнула, остальные ахнули. Нож вонзился в сердце Орнаньи. Тот даже не пытался отвести удар.

Какое-то мгновение они смотрели на старика, стоящего над телом своего господина, а затем бросились к нему.

— Сесть! — остановил их грозный оклик Гранфорте. — Всем сесть!

Они остались на краешках кресел. Лишь Гранфорте подошел и склонился над телом, да Джордж Арлекин, ослушавшись приказа, направился к двери, запер ее, чтобы не допустить в гостиную слуг, задернул портьеры, зажег люстру. Затем взял под руку старого Карло и отвел его к креслу. Капитан Гранфорте выпрямился и оглядел гостей герцога. Его круглое лицо помрачнело.