Читаем Абиссинец полностью

Оказалось, что он и есть лоцман и порт тоже был на нем, а начальник вообще здесь показался два раза — когда приехал и когда уехал, а Мехмет к нему в Асмэру регулярно возил таможенные пошлины и прочие платежи за стоянку в порту. Я опять посмотрел на корабль и увидел, что он лег в дрейф, а от борта отделилась шлюпка. Отдал бинокль хозяину и спросил, что их там заинтересовало (я все думал итальянских моряков, которые убежали в том направлении) Может, они на берегу подавали сигналы, чтобы их спасли? Мехмет ответил, что там и есть, собственно, город Массауа, но корабельная стоянка здесь лучше, глубже — вот даже пароход к молу может подойти под разгрузку, а в городе — только малые парусные суда швартуются к причалу. Когда наступает Хадж[1] — они перевозят на ту сторону Красного моря столько паломников из Африки, что это дает им возможность работать перевозчиками неделю и безбедно жить целый год. Оказывается, Мехмет сам совершил Хадж и он тоже является хаджи.

— Хорошо, уважаемый Мехмет-хаджи, будь сегодня дома, ты можешь понадобиться.

— Ваша княжеская милость, они приняли шлюпку на борт и идут сюда малым ходом под машиной, через двадцать минут будут на внешнем рейде.

Теперь я тоже увидел, что корабль убрал паруса и над ним появился дымок, он шел прямо на нас. Крикнув Новикову, чтобы готовили баркас, поскакал в крепость. Со мной поехали Стрельцов и двенадцать гребцов на весла. Успели во-время: с военного корабля спускали шлюпку, с нашей стороны к кораблю двинулся баркас с лоцманом. Кроме нас со Стрельцовым, на низком шлюпочном причале остались ждать Новиков и еще двое казаков при шашках и револьверах, но без винтовок. Заметил, что артиллеристы на мостике парохода выкатили пулемет и развернули на палубе одно из орудий Барановского на приближающийся корабль и шлюпку. Шлюпка и баркас встретились, а потом баркас продолжил ход к кораблю, а шлюпка пошла к нам. На носу шлюпки стоял матрос и промерял глубину, а на корме сидел офицер и записывал результаты, время от времени направляя на берег ярко блестевший медью прибор. Подойдя к нам и, выполнив команду рулевого «суши весла» (слава богу, русские!), шлюпка ловко пришвартовалась и из нее выпрыгнул на помост молодой офицер. Подойдя к нам, он отдал приветствие и представился: корпуса флотских штурманов поручик Конюшков Иван Иванович[2], старший штурман клипера «Джигит».

Я ответил на приветствие, назвал имя и чин, представившись действительным статским советником в отставке, ныне генерал-лейтенантом войск Императора Менелика II и владетельным князем Тигре и Аруси, затем представил сопровождающих меня офицеров, увидел, что Новикову понравилось быть прапорщиком и старшим артиллеристом моего отряда. Поручик, узнав, что за место назначено для якорной стоянки «Джигита», извинился, что ему нужно быть на клипере и руководить постановкой на якорь. Я попросил его передать командиру, что у нас все по-простому и можно обойтись без «салюта наций», кроме того, мы не хотим тратить попусту заряды для орудий, они нам могут пригодиться, а баз снабжения у нас здесь нет.

Потом шлюпка еще раз прошла по месту предполагаемой стоянки, промеряя глубины, и вернулась на клипер. После этого, малым ходом, промеряя еще раз глубину фарватера, клипер вошел в бухту и точно встал на то место, которое было определено для якорной стоянки.

На этот раз на берег пожаловал капитан крейсера 2 ранга, как по-новому наказывался старенький «Джигит» с его парусным вооружением и орудиями в бортовых портах. А как капитан представился, так меня чуть «кондратий»[3] не хватил — вот он, легенда «Цусимы» Новикова-Прибоя и будущий младший флагман и контр адмирал, а ныне кап-два[4] Дмитрий Густавович фон Фелькерзам, собственной персоной. Это гроб с его телом будет носиться по волнам Цусимы, влекомый причудливым воображением баталера (каптера) матроса Затертого[5], то есть Новикова, взявшего потом звучную приставку «Прибой» (модно тогда было коверкать свою фамилию, не просто Лебедев, а Лебедев-Кумач, а то и вовсе от нее отказаться, став Горьким или Бедным). Но это все в будущем, о котором человек с приятным интеллигентным лицом и не догадывается, мечтая просто «посадить орла»[6] на эполеты, выйдя в отставку и тихо жить на мызе Папенхоф Курляндской губернии, рассказывая домашним в сотый раз какую-нибудь историю из путешествий и плаваний, а те должны в сто первый раз удивляться и ахать, какой папенька или дедушка герой был в молодости. Вот так-то лучше было бы, чем, если бы этот симпатичный дядька скандинавской наружности лежал бы в корабельном холодильнике внутри затонувшего «Осляби».