Читаем 64 полностью

Значит, надо сказать сейчас.

– Минако, пожалуйста, послушай меня.

Он отодвинул в сторону миску с остатками лапши. Они сидели так близко, что он, вытянув руки, наверное, смог бы обхватить ее щеки. Он наклонился вперед; их лица почти соприкасались.

– Амэмия узнал похитителя по голосу.

Миками рассказывал неторопливо, методично, ничего не скрывая. Особенно подробно рассказал о звонках к ним домой четвертого ноября. Надо, чтобы Минако поняла, почему Амэмия позвонил им трижды. Минако сидела, положив руку на грудь. Она молчала – не задавала вопросов, не плакала, оставалась сдержанной до самого конца.

– Спасибо, – прошептала она.

На ее лицо набежала тень. Миками решил, что она упала духом, но это не выбило ее из равновесия. Она по-прежнему сидела с прямой спиной. Не похоже было, что она старается смириться с новостью или противится правде; подобные слова к ней не подходили. Она больше не проявляла того пыла, с каким раньше настаивала, что им звонила Аюми. Ее взгляд был направлен Миками в грудь. Но в ее глазах не было отчаяния. Миками даже показалось, что в них появилась безмятежность. «Потому что она по-прежнему чувствует поддержку», – подумал он. Ее вера слишком сильна, даже без звонков. Он вспомнил, что Минако говорила в спальне: «Я часто думаю… может быть, Аюми нужен кто-то другой. Другой, не мы…Такой человек наверняка существует. И он готов принять Аюми такой, какая она есть, он не станет ломать ее, так или иначе менять. Он скажет ей, что она – совершенство, молча будет рядом, будет защищать ее. Ее место рядом с таким человеком. Рядом с ним она вольна быть собой, делать что хочет».

Тогда ему показалось, что Минако опустила руки. Подумал, что ей надоело ждать, без конца думать об одном и том же. Но теперь он понимал: она перечисляла условия для выживания Аюми.

Аюми ушла из дома почти без денег. Она давно ни с кем не говорила. Больше всего она боялась, что ее увидят, будут над ней смеяться. Она бы не выжила, если бы кто-нибудь не протянул ей руку помощи, не спас ее. Она бы не выжила, если бы кто-то не находился с ней рядом. Кто-то дал ей крышу над головой, кормил ее и не спрашивал, как ее зовут, не пытался разыскать ее родителей. Тот человек не сообщил о ней ни властям, ни полиции; он просто терпеливо стоял рядом и ждал, когда же она вылупится из кокона… без такого человека рядом Аюми не смогла бы дышать, слушать биение своего сердца, смотреть на мир. Вот что тогда решила Минако.

Поэтому Минако ее отпустила. Тогда, в темноте, она внушала себе: «Достаточно того, что она жива. Ей не обязательно быть нашей дочерью».

«Не здесь, не с нами. Вот почему она ушла».

Глаза у Миками стали закрываться.

На ноги словно набегали волны и, отступая, уносили с собой песок. Минако и не думала складывать руки. Она не отворачивалась от правды. Наоборот, она смотрела смерти в лицо и искала условия, необходимые для выживания их дочери. В конце концов она придумала непоколебимого «кого-то», который соответствовал ее условиям. В глубине души она создала мир, в котором Аюми просто не могла умереть. Хотя для этого ей пришлось отказаться от роли ее матери.

«А я что делал все это время?!»

Миками с ужасом понял: он все время прятал голову в песок. Вместо того чтобы непоколебимо верить в дочь, он предпочитал прибегать к логике и своему опыту детектива.

«Звонила не Аюми».

Он с самого начала это подозревал. Минако сражалась за свои убеждения. Уверяла, что те три звонка отличались от остальных, пусть даже Миками считал по-другому. Боясь возражать, он загнал свои мысли о странных звонках в глубины подсознания. Даже сегодня утром, узнав наконец правду, он боялся этой правды, хотя и вынужден был признаться самому себе: «Значит, все-таки звонила не Аюми…» Его загнали в угол, и он начал представлять дочь мертвой.

Подобно Минако, он гадал, при каких условиях Аюми могла бы выжить. И тоже обдумывал вероятность существования «кого-то». Но гнал от себя такие мысли. Ему не хотелось верить в существование по-настоящему добрых людей. Вот почему он решил, что Аюми могла попасть только к представителям преступного мира. О таком даже думать не хотелось, и он постепенно вытеснил из головы мир, в котором Аюми была еще жива. Ради собственного спокойствия он перестал думать о том, что его дочь может выжить, и стал думать о ее смерти.

Он постепенно готовился… К чему? Нет, не так. Он перестал верить в то, что их дочь еще жива.

Рука взлетела к левому уху. Куда подевались приступы головокружения? Все прошло… Может быть, голова больше не кружится, потому что он сдался? Потому что больше не прячет голову в песок?

Он примирился с действительностью… неужели из-за этого распалась связь между его сердцем и головой?

Конечно, многое объяснялось и его внешностью. Иногда он совершенно забывал о своем лице, так похожем на лицо Аюми. Издевки Эспаньолки и Зализанного нисколько не обижали его, хотя они обзывали его Горгульей. А остальные репортеры хохотали. Но он никак не реагировал. Тогда он не думал об Аюми.

Неужели связь между ними прервалась? Неужели он сам ее обрезал?

«Папа, папа! Эй, папа!..»