Читаем 64-клеточный дурдом полностью

Ей сказали, что уже прошло первое контрольное время — четыре часа (по два часа и тридцать ходов на каждого шахматиста) и что сейчас шахматисты приближаются к следующему контрольному промежутку (еще по одному часу и пятнадцати ходам), после чего неоконченные партии будут отложены до завтрашнего утра. Шеревский, потратив час на обдумывание одного-единственного хода, оказался в ситуации, когда ему пришлось делать пятнадцать ходов за две минуты. Но ничего из ряда вон выходящего в этом нет, на одном дыхании заверил ее Дэйв, Шеревский постоянно позволяет себе подобную «фантастическую нехватку времени», из которой затем блестяще выпутывается. А теперь к тому же он уже близок к выигрышу в партии с Сереком.

«Один — ноль в пользу США», — с гордостью подумала Сандра.

Яндорф, играя против Вотбинника, оказался практически в цугцванге («Это когда все фигуры связаны», — пояснил Билл) и вскоре должен был сдаться. В свой бинокль Сандра отчетливо видела, с какой убийственной яростью смотрит Яндорф на доску перед собой и как при этом вздымается и опускается его толстая грудь. Вотбинник же, казалось, напротив, мыслями витал в облаках.

Д-р Кракатовер хоть и потерял пешку в партии с Лысмовым, но держался все еще крепко. Однако и ломаного гроша не дал бы Дэйв за его шансы против бывшего чемпиона мира, потому что «эти старики всегда слабеют на шестом часу».

— Ты за-бы-ва-ешь о био-ло-ги-чес-ком чу-де док-то-ра Ласкера, — в один голос отчеканили Билл и Джуди.

— Закройте рты, — предупреждающе осадил их Дэйв. Стоявший внизу распорядитель сурово погрозил в их сторону пальцем.

Намного позже Сандра узнала, что философ и математик д-р Эмануэль Ласкер обладал чемпионским титулом на протяжении двадцати шести лет, и в 1924 году, в возрасте пятидесяти шести лет стал победителем тяжелейшего турниpa в Нью-Йорке, а в 1935 году, когда ему было уже шестьдесят семь, едва не выиграл еще один, проводившийся в Москве.

Сандра внимательно изучала в бинокль лицо Дока. Сейчас он выглядел ужасно уставшим — один череп, и только. Неожиданно что-то будто сжалось у нее внутри, и она поспешно отвела взгляд.

Дэйв сказал ей, что в партиях Энглера — Джаля, Грабо и Машины идет равная борьба. Разве что Грабо имеет едва заметное преимущество. Машина «обрабатывала» свой очередной ход значит, Грабо только что сделал свой и теперь ожидал ответа.

Венгр был, наверное, самым беспокойным «ожидателем» из всех, кого Сандра могла себе представить. Он все никак не мог пристроить свои длинные ноги, постоянно передергивал плечами и чуть ли не каждые пять секунд судорожно впивался пальцами в свою густую шевелюру, пропахивая ее ото лба к затылку.

Один раз он деланно зевнул, расправил плечи и сел прямо. Но почти тотчас задергался снова.

Машина же, если можно так выразиться, имела собственную манеру поведения. Ее сигнальные лампочки попеременно вспыхивали тусклым матовым светом, образуя быстро меняющийся замысловатый узор. У Сандры возникло впечатление, что Грабо время от времени пытается уследить за этим перемигиванием, словно человек, наблюдающий за светлячками.

Саймон Грейт с абсолютно бесстрастным видом сидел рядом с Машиной за небольшим, совершенно чистым столиком. Вокруг него скучились пятеро облаченных в серые халаты техников.

У пульта Машины стоял высокий солидный пожилой джентльмен с раскрасневшимся лицом. По словам Дэйва, это был д-р Вандерхоф — директор турнира и в прошлом чемпион мира.

— Еще один старый идиот наподобие Кракатовера, но этому хоть хватило ума догадаться, что он превратился в мальчика для битья, — безжалостно охарактеризовал его Билл.

— Молодость, ах, не-по-бе-ди-мая молодость, — весело продекламировала Джуди будто про себя. — Проносятся по шахматному не-бо-склону, как метеоры. Морфи, Энглер, Джуди Каплан…

— Заткнись! Нас точно отсюда вышвырнут, — грубо оборвал ее Дэйв. Затем, он шепотом рассказал Сандре, что у Вандерхофа и его помощников очень нервная работа: они вводят в Машину ходы соперника.

— Чтобы все были уверены — здесь без подвоха, — сказал он и добавил: — Это, кроме того, означает, что на каждом ходе Машина теряет несколько секунд — с момента, когда Грабо бабахает по часам, и до того, как Вандерхоф известит об этом Машину.

Сандра понимающе кивнула. «Шахматисты делают все, чтобы как можно больше осложнить игру Машины», — заключила она, чувствуя, как в ней пробуждается искорка симпатии к компьютеру.

Вдруг послышался едва уловимый шум в устройстве, соединяющем Машину с часами на столике Грабо, и затем — слабый щелчок, но для Грабо он прозвучал, как пистолетный выстрел.

Одновременно на большой электронной доске над Машиной красная фигура с башенкой наверху (как сообщили Сандре — одна из ладей Машины) переместилась на четыре клетки по горизонтали. Один из распорядителей, стоявший рядом с д-ром Вандерхофом, подошел к столику Габо и осторожно передвинул соответствующую фигуру на его доске. Поначалу Грабо вскинулся, будто собираясь на что-то жаловаться, но потом, очевидно, передумал и, энергично растирая виски, погрузился в тягостные размышления.