Читаем 2666 полностью

На паркинге Чарли Круса одна цементная стена была расписана — получилась картина в пару метров длиной и примерно три метра шириной; изображала она Пресвятую Деву Марию Гуадалупе посреди живописнейшего пейзажа с реками, лесами, серебряными и золотыми рудниками, нефтяными вышками, бескрайними посевами кукурузы и пшеницы и обширнейшими лугами с пасущимся скотом. Дева Мария держала объятия раскрытыми, словно бы предлагала все это богатство за так, бесплатно. Вот только с лицом у нее — а это Фейт, пьяный не пьяный, а просек сразу — что-то было такое неправильное. Один глаз у Девы был открыт, а другой — закрыт.

В доме было много комнат. Некоторые служили просто складом видеокассет и DVD из прокатов Чарли Круса и его собственной коллекции. Гостиная находилась на первом этаже. Из всей мебели — два кресла и два кожаных дивана, деревянный стол и телевизор. Кресла хорошего качества, но старые. Пол желтой плитки с черными бороздками выглядел очень грязным. Этого не могли скрыть даже несколько разноцветных индейских ковров. На стене висело зеркало в рост человека. На другой — афиша мексиканского фильма пятидесятых годов, в рамке и под стеклом. Чарли Крус сказал, что это подлинный постер очень редкого фильма — практически все его копии сейчас утеряны. В серванте за стеклом выстроились бутылки со спиртным. Рядом с гостиной обнаружилась комната, на первый взгляд без особого назначения, впрочем, там стоял музыкальный центр последнего поколения и картонная коробка с компакт-дисками. Роса Мендес наклонилась над коробкой и принялась в ней рыться.

— Женщины от музыки с ума сходят, — сказал Чарли Крус Фейту на ухо, — а меня заводит кино.

Чарли Крус оказался так близко, что Фейт дернулся как от испуга. И только в этот момент понял, что комната — она лишена окон, а ведь, согласитесь, странно устроить гостиную в таком месте, особенно учитывая, что дом огромный, а комнат с лучшим освещением в избытке. Когда зазвучала музыка, Корона и Чучо взяли девушек за руку и вышли из гостиной. Усатый сел в кресло и посмотрел на часы. Чарли спросил, не хочет ли Фейт посмотреть фильм Роберта Родригеса. Фейт кивнул. Кресло усатого стояло так, что кино можно было смотреть только вывернув до отказа шею, но новенький не проявил ни малейшего любопытства. Так и сидел, поглядывая то на них, то на потолок.

Фильм длился, как уверял Чарли Крус, не больше получаса. На экране появлялось лицо старухи с карикатурно ярким макияжем, она смотрела в камеру, а потом начинала бормотать что-то непонятное и плакать. Похожа она была на шлюху на пенсии, а еще — так думал Фейт — на шлюху в агонии. Потом появлялась молодая очень смуглая женщина, стройная, с большой грудью, и раздевалась, сидя на кровати. Из темноты возникали три каких-то чувака, они сначала что-то ей говорили на ухо, а потом трахали. Поначалу женщина сопротивлялась. Она смотрела прямо в камеру и что-то говорила по-испански — Фейт не понимал что. Потом принималась кричать в притворном оргазме. И тогда эти чуваки, которые до тех пор овладевали ею по очереди, наседали на нее разом: один вводил член в вагину, другой — в анус, а третий пихал свой пенис ей в рот. Все вместе походило на машину в постоянном движении. Зритель догадывался, что когда-нибудь машина перегреется и взорвется, но что это будет за взрыв и когда он произойдет, предсказать было невозможно. И тут женщина кончила взаправду. Оргазм тут не предусматривался, и она сама его меньше всех ожидала. Ее движения, ограниченные весом троих мужчин, ускорились. Глаза, уставившиеся в камеру, которая показывала сейчас ее лицо крупным планом, говорили что-то на непонятном языке. На мгновение она вся вспыхнула — заискрились глаза, подбородок, полускрытый плечом одного из чуваков, зубы вдруг приобрели сверхъестественную белизну. А затем плоть ее стала отделяться от костей и опадать на пол этого оставшегося без названия борделя или растворяться в воздухе, оставляя абсолютно чистый скелет: без глаз, без губ — один лишь череп, что вдруг принялся надо всем смеяться. А потом в кадре возникла улица большого мексиканского города, совершенно точно — Мехико, вечерело, улицу вымыл дождь, на тротуарах стояли запаркованные машины, магазины закрылись и опустили металлические жалюзи, люди бежали по тротуарам, боясь вымокнуть до нитки. Лужа с кружочками дождевых капель. Вода омывает кузов машины, покрытой густым слоем пыли. В окнах учреждений еще горит свет. Скверик, рядом с ним остановка автобусов. Ветви больного дерева тщетно пытаются дотянуться до ничего. Лицо старой шлюхи, теперь она улыбается в камеру, словно бы желая спросить: я сделала все правильно? Как вам? Жалоб нет? В кадре лестница красного кирпича. Пол, покрытый линолеумом. Тот же дождь, только снятый изнутри комнаты. Пластиковый стол с окантовкой, сплошь покрытой зарубками. Стаканы и банка «Нескафе». Сковородка с остатками яичницы. Коридор. Тело полуодетой женщины на полу. Дверь. Комната в совершеннейшем беспорядке. Два чувака спят на одной кровати. Зеркало. Камера наезжает на зеркало. Пленка обрывается.