Читаем 1919 полностью

- Разумеется, я тебя люблю, я не знаю, что такое любовь... Я думаю, я люблю всякую хорошенькую девушку... и в особенности тебя, душенька. - Дик слышал свой голос - он звучал, как голос постороннего человека. - Мы чудесно проводили с тобой время. - Она осыпала поцелуями его шею над тугим воротником кителя. - Но пойми, дорогая, я не могу содержать ребенка, покуда моя карьера не определилась, и мне необходимо помогать матери; Генри совершенно безответственный человек, на него нельзя рассчитывать. Ну, тебе пора домой, уже поздно.

Когда они вышли на улицу, дождя уже не было. Вода журчала в водосточных трубах и мерцала в сточных канавах под уличными фонарями. Вдруг она хлопнула его по спине, крикнула: "Пятнашка!" - и побежала. Ругаясь про себя, он бросился догонять ее. Он потерял ее из виду на какой-то маленькой площади, отчаявшись найти ее, решил идти домой, как вдруг она выскочила из-за каменного феникса на краю фонтана. Он схватил ее за руку.

- Перестань дурачиться, - сказал он грубо. - Неужели ты не видишь, что мне не до того?

Она заплакала.

Когда они дошли до ее дома, она вдруг обернулась к нему и сказала серьезным тоном: "Слушай, Дик, может быть, нам удастся избавиться от ребенка... Я начну ездить верхом. Говорят, это помогает. Я тебе напишу... Право же, я вовсе не хочу мешать твоей карьере... Я знаю, тебе необходимо заниматься поэзией... Тебе предстоит большое будущее. Если мы поженимся, я тоже буду работать.

- Энн-Элизабет, ты замечательная девочка, может быть, мы еще как-нибудь устроимся, если только не будет ребенка. - Он взял ее за плечи и поцеловал в лоб.

Она вдруг запрыгала и запела, как ребенок:

- Ах как чудно, ах как чудно, ах как чудно, мы поженимся.

- Ну, будь же чуточку серьезней, дитя мое...

- Да уж куда серьезней... - сказала она медленно. - Знаешь, не заходи ко мне завтра... У меня масса работы, надо ревизовать провиантские склады. Я напишу тебе в Париж.

Вернувшись в гостиницу, он с каким-то странным чувством надел пижаму и лег в кровать, в которой днем лежал с Энн-Элизабет. В кровати были клопы, и в комнате плохо пахло, и он провел прескверную ночь.

В поезде по дороге в Париж Эд все время заставлял его пить и болтал о революции и о том, что ему известно из достоверных источников, будто первого мая итальянские профессиональные союзы захватят все фабрики. Венгрия стала красной, Бавария тоже, на очереди Австрия, затем Италия, затем Пруссия и Франция, американские войска, отправленные в Архангельск воевать с русскими, взбунтовались.

- Это мировая революция, мы чертовски счастливые люди, что живем в такое время, и нам чертовски повезет, если мы уцелеем.

Дик проворчал в ответ, что не разделяет его точки зрения: союзники крепко держат вожжи.

- А я думал, Дик, что ты за революцию, ведь это единственный способ раз и навсегда покончить с этой проклятой войной.

- Война уже кончилась, а все эти революции не что иное, как война навыворот... Тем, что ты перестреляешь всех твоих оппонентов, ты не остановишь войны, а только затеешь новую.

Они разгорячились и завязали ожесточенный спор.

- А я думал, что ты монархист, Эд.

- Я был монархистом... покуда не увидел итальянского короля. Я стою за диктатора, за вождя на белом коне.

Они завалились спать, злые и пьяные. Утром, на пограничной станции, они выползли с отчаянной головной болью на свежий воздух и выпили горячего, дымящегося шоколада, поданного им в больших белых чашках краснощекой француженкой. Все кругом было покрыто инеем. Ярко-красное всходило солнце. Эд Скайлер заговорил о la belle, la douce France [прекрасная, дивная Франция (франц.)], и они более или менее помирились. Когда поезд проходил banlieue [пригород (франц.)], они уже сговорились вечером пойти посмотреть Спинелли в "Plus Ca Change..." ["Сколько ни меняй..." (франц.)]

После канцелярии и всевозможных скучных мелочей и необходимости сохранять военную выправку перед писарями приятно было пройтись по левому берегу Сены, где на деревьях раскрывались розовые и бледно-бледно-зеленые почки, и букинисты закрывали свои лотки в сгущающихся лавандовых сумерках, к набережной де-ла-Турнель, где за два столетия ничто не изменилось, и медленно подняться по холодным каменным ступенькам к Элинор и увидеть ее за чайным столом в платье цвета слоновой кости, с крупными жемчугами на шее, разливающую чай и едким мягким голосом передающую последние сплетни об отеле "Крийон" и о мирной конференции. В душе Дика зашевелилось какое-то странное чувство, когда она, прощаясь, сказала, что они недели две не увидятся: ей надо ехать в Рим по делам Красного Креста.

- Как жалко, что мы не попали в Рим в одно время, - сказал Дик.

- Да, мне тоже было бы приятно, - сказала она. - A rivederci [до свиданья (итал.)], Ричард.