Читаем 14 недель (ЛП) полностью

Пейн, Брок и Сойер, все мужчины, которые действительно имели слишком большой опыт в ужасных ситуациях и поэтому лучше переносили их, умоляли, читали нотации, практически кричали на меня, пытаясь вывести меня из этого состояния.

Риз, будучи неконфликтной, искоса наблюдала за мной, готовила мне мягкую еду, пыталась немного подбодрить.

Но я должна была знать, что ни один из них не включит переключатель внутри меня.

О, нет.

Это была работа для нашей матери.

Наша мать, Джина, была очень умной, решительной, стойкой, непоколебимой, модной, красивой, смешной. Она также была человеческим боевым топором.

Поэтому, когда Риз проскользнула мимо меня, протягивая руки, чтобы уложить волосы назад, когда мы обе остались наедине на один блаженный час, потому что Пейну пришлось уйти пораньше, а парни в офисе были заняты, и она открыла дверь, чтобы впустить мою мать, я поняла, что меня ждет.

У всех нас было сходство. У нашей мамы тоже были зеленые глаза, но более темные. У нас была похожая структура костей, женственная, но не слишком хрупкая. Но если мы с Риз были длинноногими, высокими для женщин, широкоплечими и темнокожими, то наша мама была невысокой, маленькой и очень светлокожей.

Ее темные волосы были распущены, подстрижены и уложены в идеальные пляжные волны, безупречно подчеркнутые вокруг лица, чтобы смягчить его. Очевидно, собираясь на работу, она была одета в черные брюки, туфли на умеренных каблуках, которые не убили бы ее через час, и простую белую блузку на пуговицах.

— Мама, мы тебя не ждали, — сказала Риз, тепло улыбнувшись ей.

— О, у меня есть для тебя книга, — сказала она, коснувшись щеки моей сестры. — Я занесу ее в следующий раз, когда приеду. Я знаю, что она тебе не по вкусу, но ты можешь добавить ее в библиотеку.

Риз нравилась целая куча книг, но она обычно держалась подальше от темных, грязных, наполненных адреналином жанров книг, которые предпочитала наша мать.

— Сейчас, — сказала она, захлопнула дверь и отошла на несколько шагов, задрав подбородок. Она подняла на меня идеально ухоженную бровь. «Хватит, Кензи». На мои насупленные брови она положила свою сумочку и прошла на кухню, энергично занявшись приготовлением кофе, прежде чем снова повернуться ко мне.

— Я понимаю, дорогая. Поверь мне, я все понимаю. Я провела каждый день своей жизни в течение десяти лет, переживая до боли в животе, что твой брат окажется с пулей в голове или ножом в сердце. Это было ежедневной вероятностью, когда он управлял делами. И потом, вне меньшей степени, когда его не было, мне приходилось беспокоиться и об Энзо. Я знаю, что это другое, потому что она не просила об этом, и я знаю, что это хуже, потому что она женщина. Не думай, что я не изводила себя этим фактом. Но я хочу сказать, что это, похоже.

— Мам, это…

— Ужасно. Это отвратительно. Жутко. И это самое безнадежное чувство в мире. Я понимаю желание набросить одеяло на голову и никогда больше не вылезать. Я также понимаю, как это неправильно, когда мир продолжает вращаться, когда люди продолжают жить своей жизнью, пока происходит что-то подобное, детка. Я полностью понимаю это. Но сидеть здесь, не есть, почти не спать, терять вес и не делать ничего, кроме ужасных мыслей, тоже не поможет ситуации.

— Что я должна делать, мама? Что, если бы это была я? Что, если бы я была у него? Смогла бы ты есть, спать или продолжать жить дальше? Это могла быть я. Если бы я не пошла за обедом в тот день…

— Чувство вины тоже ничего не изменит. Я знаю, что ты любишь Кас. Я знаю, что тебе тошно думать об этом. И я здесь даже не для того, чтобы сказать, что ты не должна так себя чувствовать. Если бы ты этого не делала, я бы действительно начала беспокоиться о том, какую женщину я воспитала. Но я хочу сказать, что ты не можешь так жить. Тебе нужно встать, принять душ, одеться и вернуться к работе.

— Это…

— Я здесь не для того, чтобы слушать оправдания. Подними свою задницу, выпей кофе, поешь и иди на чертову работу. Если ты позволишь всей своей жизни, над которой ты так усердно работала, развалиться, это не исправит ситуацию. Это не вернет Кэсси. Если, придя домой с работы, тебе нужно упасть в постель и поплакать — сделай это. Поставь будильник на телефоне. Позволь себе поплакать часок. Затем снова вставай и продолжай двигаться.

Она не ошиблась.

Возможно, это было самое худшее.

Большая часть меня, искренне считала, что мне нужно быть в грязной одежде, с сальными волосами и урчащим желудком. Потому что Кэсси, скорее всего, было хуже. Потому что было неправильно не страдать вместе с ней.

Но не было никаких зацепок. Никаких следов. Никаких подсказок. Ничего.

Если неделя прошла впустую, то, скорее всего, ничего и не будет.

Неужели я должна была страдать вечно? Неужели я должна была никогда больше не есть, чтобы еда не оседала? Потерять свой бизнес? Чтобы все думали, что я впала в глубокую депрессию?

Я знала, что это не выход.