Читаем Звонница полностью

Неужели колокольный звон предупреждал мой совершенный мозг о грозящей опасности? Нет, не может быть! Тем не менее случилось… Не могло не случиться. Передо мной явился враг. Нет, не русская контрразведка. Той я опасался меньше всего. Мой грозный соперник наблюдал за мной днем и ночью, в доме и на лесных тропах, на улицах Перми и в натопленной баньке у ручья. Имя беды — Одиночество.

То, что прежде приносило умиротворение, начало разъедать мою сущность изнутри, из-за чего окружающие краски приобрели едкожелтый оттенок. Сложно судить, начал ли я болеть или, наоборот, выздоравливать? Но мне повсюду мерещилась ржавчина: на полу, на стенах, на моих карточках. Беспокойства по поводу своего психического состояния я не испытал, понимая сложную цепочку работы мозга, который поднимал опасные вопросы-волны и сам искал спасения от них. Тень-«стража» старалась поставить меня на место. Зря она вмешалась, поскольку мозг бросился выводить формулы противодействий. С ними росло число вопросов, пока не хлынул водопад из них. Прожив много лет среди русских, я так и не понял, отчего они, через одного любители бранной речи, множества пороков, оставались носителями своей исторической миссии? Как им удавалось сохранить в себе древние коды, выводящие их на высочайший уровень духа? Какая оккультная сила дается русским при рождении, что они способны чувствовать смерть близких им людей на удалении тысяч километров друг от друга? Веками за ними ведется охота, но они не ожесточились сердцем на весь свет. Отчего и почему?

Вопросы подталкивали к раздумьям, о которых в разведцентре не догадывались. Тень-«стража» не могла предать собственную матрицу и надеялась на разрешение внутреннего конфликта. Возможно, не без вмешательства арбитра. Что-то говорило мне: помощь вот-вот появится. «Во всяком случае, подсказка всегда где-то рядом», — закладывалось в программу мозга на случай возникновения нештатных ситуаций.

Внутренняя работа приносила свои плоды, но размышления не давали однозначного выбора — «проблема решается так и не иначе». У тени за плечами оставались советы-установки с напоминаниями о долге. Выдавливая из себя установки, я в то же время понимал, что вопросы о русских напрямую связаны со мной лично, со средой обитания, с ценой, которую плачу за пребывание в «Предгорье». И задаваться сомнениями следовало много раньше. Таежное затворничество ради иллюзорных представлений о долге завело мозг в тупик. Так не глупо ли сегодня рассуждать: судьба — фатальная ошибка или роковая случайность? Очевидно, что случилось, того не изменить, и незачем ворошить прошлое, придумывать проблемы. В ответ слышал: «Оставаясь бесчувственной сущностью, ты по-прежнему лишаешь себя человеческих эмоций. Без них ты бездушная машина, не способная ни любить, ни ненавидеть. Не устал от чужой кожи?»

Ломка продолжалась, и мне все меньше хотелось оставаться в этой самой «чужой коже». В результате прижившийся во мне «Андрей Горошин» разрушался, и нарождался кто-то новый. Кто? Я не узнавал себя.

Поиск ответов проходил по замкнутому кругу, из которого сознание пыталось выбраться, не понимая, что калитку из крутящейся центрифуги не разглядеть. В хаосе и смятении мыслей голос Анны Герман, пожалуй, играл ту же роль, что и скрытая фотокамера, испускающая невидимые шпионские волны. Но от голоса певицы распространялись живительные потоки. Я постепенно прозревал. Не так и свято оказалось содеянное за годы.

* * *

Дождь, похоже, сегодня не закончится. Небеса расщедрились, но жизнь научила философски относиться к тому, что от меня не зависело.

«Звезда любви, звезда волшебная…» — голос Анны проникает прямо в сердце. Вот и тень встрепенулась: «Любовь — болезнь…» Привычно отмахиваюсь: «Слышал я про болезнь, не повторяйся».

Чистый голос Герман, щемящие аккорды музыки проталкивают через сердце горячую кровь. Под ее токами прежние смыслы раскрываются мне с удивительной стороны. Уже не удивляюсь, что в организации посчитали оправданным выжать все соки из агента Тома Уайта. Выжали, но, полагаю, там по-прежнему уверены, что деньги на счете могут заменить человеку его память, его живые корни. Странная американская мораль — сухость выдавать за силу.

«Тень, что ты на это скажешь: бесчувственность есть болезнь более страшная, чем чувственность? Формулу эту вывожу из химического состава своей крови. Не отворачивайся в смущении. Ты прекрасно знаешь, какую жертву я принес в угоду долгу. Отрекся от дара жизни — любви. Знаешь и другое: я поверил, что в холодном клинке не должно оставаться места лирике, способной привести к сбою программы. Мне успешно внушили, что мозг должен быть совершенным и нестандартно работающим даже в глубоком сне. И в итоге?.. Куда завела нестандартность мышления? И так ли совершенно мышление, если страшится вопросов, выставляя “стражу”-опекуна?»

Молчание с «той стороны» позабавило.