Читаем Звонница полностью

От Аркаши я услышал немало любопытного о пермском писательском сообществе, в которое он был принят после издания двух своих книг с рассказами о животных. Дружили мы с Аркашей много лет, а в гостях у него я впервые побывал полтора года назад.

* * *

Семью Аркадия, состоявшую из жены и двух дочерей, я назвал «семьей хохотушек». Не успели мы с егерем подъехать к его дому на старом уазике, как на крыльце появилась троица светловолосых барышень. Внешне весьма привлекательных. Которая из них оказалась женой, а кто — дочерьми, узнал позднее.

— Ура, приехал наш Аркаша! Сейчас попросит манной каши, — раздалось с крыльца.

Взрыв смеха испугал застрекотавших неподалеку сорок.

Преобразившийся егерь за словом в карман не полез. Из кабины закричал:

— Ура! Любаша, Маша и Наташа гостей накормят пшенной кашей. С мясом, мои красавицы. Вам ли не знать, что мясо человек потребляет тысячи лет, что, собственно, и сделало его разумным. Желаете более убедительного доказательства?

Аркаша выпрыгнул из машины и резво бросился к крыльцу. Кто бы мог подумать, что он способен на такие эмоциональные порывы?

— Нет, не пшенной, а манной! — звенело со стороны хохотушек.

— Манной себя кормите-поите, а нам пшенной да с мясом побольше несите, — егерь, целуя и обнимая по очереди своих дам, в долгу не оставался.

Перебрасываясь шутливыми фразами, мы погрузились в атмосферу праздника. Сестры Маша и Любаша поведали о страхах, которых натерпелись, когда в дом, спасаясь от медведя, заскочил лосенок. Бегал тот с криками по комнатам, а в двери ломился мишка. «Хорошо, Мария не растерялась, пальнула из ружья в потолок. Косолапый — прочь, только на крыльце следов известных разбросал», — смеялась Любаша. «Тебе сейчас смешно, а не забыла, как на шкаф с книгами воробьем вспорхнула? Старшая сестра называется», — дополнила рассказ деталями Маша.

Обе принялись размахивать руками, изображая, как дело было. Хохотали при этом до слез. Глядя на них, зашлись в смехе отец с матерью. Меня тоже зацепило, смеялся до колик. Не припомню, когда со мной такое случалось. Если память не изменяет, в тот прощальный вечер с Тиной произошло что-то подобное. На обоих тогда напало странное веселье, как, оказывается, принято считать среди русских — «к слезам». Но в семье егеря поводов для слез я не заметил. А может, сделал вид, что не заметил.

Дошла очередь делиться воспоминаниями мне. Довольно сухо я передал суть своих трудовых будней, гораздо красочнее у меня получилось рассказать о встрече с медведем нос к носу на лесной тропе. Девушки повизгивали от хохота над моей походкой и взмахами руками, когда я изобразил подходящего к человеку косолапого. Затем я принялся рассказывать о травах и, по просьбе Маши, младшей дочери егеря, мечтавшей через год пойти учиться на фармацевта, подробнее остановился на химическом составе чистотела. Похоже, все устали слушать мою нудную лекцию и отправились на поляну разжигать вечерний костер. Мария, подперев щеку, осталась внимать речи научного сотрудника. Златокудрая красавица! Она поразила меня искренностью. У костра мы чуть не до полуночи просидели рядом, и она доверчиво прижималась к моему плечу. В голову лезли слова старой песни, когда-то услышанной: «Почему ты мне не встретилась, юная, нежная, в те года мои далекие…»

Чем я, сорокасемилетний агент-нелегал, работающий под прикрытием научного сотрудника, мог ответить на нежные прикосновения девушки? Борьба эмоций во мне прекратилась, как только психика вызвала из глубины сознания одну дрянную способность — гасить порывы. На следующий день мы простились, но еще с неделю память возвращала меня в этот светлый дом. Что синеглазая Маша разглядела во мне?..

Вскоре меня начало донимать сожаление, что Аркаша больше не зазывал к себе в гости. Хотелось вернуться к нему на блины с чаем, но в большей степени я, видимо, мечтал встретиться с Марией. Самостоятельно поехать к малознакомым людям считал проявлением неучтивости. Мысли о семье егеря гнал прочь и оставался один на один с лесными стенами. Кошка в погонях за лесной птахой жила своими представлениями о счастье. Уединение начинало приносить мне глухую тревогу… Дальше — больше.

* * *

Не ощущая кровной принадлежности к русскому материку и далеко отчалив от американского, я бросился искать спасительный пятачок земной плоти. В конце концов, спасение утопающих — дело их собственных рук. Подстегнуло то, что уши начали улавливать странный колокольный звон. Совсем как в книге Хемингуэя: «Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе. Каждый человек есть часть Материка, часть Суши; и если волной снесет в море береговой Утес, меньше станет Европа, и так же, если смоет край мыса и разрушит Замок твой или Друга твоего; смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому не спрашивай никогда, по ком звонит Колокол; он звонит по Тебе».