Читаем Звонница полностью

— Узнай. Чуть меньше слушай Фрэнка Синатру с его «New York, New York…», иначе русский не одержит в тебе верх над американцем. Пока постигаешь биографию Генкеля, историю Пермского университета и его кафедр, покрути песни русских исполнителей. С ходу назову тебе Анну Герман.

— Она не русская, — бросил я в ответ.

— Стала русской, а это и есть твоя сверхзадача. Задания по линии технической разведки — обычная работа, требующая усидчивости и немного времени. Не знаю, может, на ее качественное исполнение уйдет лет пять, может, шесть. На сверхзадачу, возможно, потребуется больше. Уверен, ты справишься. Успехов!

Признаться, я мало что понял из откровений босса. Меня тогда волновала Тина.

* * *

Лучше бы босс предложил мне тогда уволиться. Только накануне мы с Тиной примирились, и я поклялся, что больше не брошу ее так внезапно. Путь к примирению занял месяцы. Тем дороже стали объятия той, по которой я соскучился без меры.

После моего возвращения из России в январе, где я пробыл всего-то неделю, Тина не поверила, что дело было связано со срочной командировкой, и указала на дверь. Мы расстались. Надо ли говорить, что я искренне грустил. Проблемы знакомиться с девушками у меня не возникало, но ни одна из них не могла сравниться с Тиной. Дело вовсе не в ее лице, фигуре, хотя она оставалась очень привлекательной. Нас сблизила преданность общим взглядам на жизнь, на традиции, в том числе на американскую культуру и искусство. До размолвки мы то и дело ходили на фильмы, где сыграл или спел Фрэнк Синатра. Мы объединили наши коллекции записей его песен, мы одинаково сходили с ума, если не слышали Фрэнка хотя бы один вечер.

Оставшись в январе без Тины и своей части собранных дисков (она мне их не вернула), я почувствовал себя так скверно, что спасался только работой. Возвращаясь домой, снова и снова уносился в мыслях к той, которая завладела моим сердцем. Ее темно-серые глаза, упрямый маленький носик, чудные губы вставали передо мной, и стоило больших усилий удержать себя от безрассудных попыток ворваться в ее квартиру и умолять о прощении. Не было в том смысла, поскольку Тина не из тех, кто способен выслушать и тут же броситься на шею. Моя Тина еще та упрямица, и пока внутри нее не дрогнет сердце, пока оно не потянется в мою сторону, любые просьбы о прощении останутся без ответа. Уверен, она любила меня. Наверно, и диски мои не вернула, чтобы оставить мостик между нами.

Вечерами я не раз представлял Тину сидящей в коротком красном платье в комнате возле музыкального центра и слушающей Фрэнка Синатру. Я гадал, подходила ли она к окну, чтобы рассмотреть двор: нет ли в нем Тома? Действительно, несколько раз я стоял по вечерам возле ее дома и рассматривал милый силуэт в окне, но она ни разу не позвонила мне и ни разу не ответила на мои звонки. Обида долго не заживала в Тине, но что я мог сделать, если приказы босса не обсуждаются. Сегодня ты в Штатах, а завтра в Москве, и об этом любимой не расскажешь.

В мае мы наконец-то примирились. Это произошло — кто бы мог знать! — накануне прочтения мной письма Болида. Боссу не составляло труда почти мимоходом дать мне совет, чтобы я подумал о предлоге расставания с Тиной. Но что сказать, как? Мне предстояло объясниться с той, которой только вчера поклялся в любви и вечной преданности. И вот через сутки, в теплый майский вечер, следовало извиниться: «Ой, Тина, я не люблю тебя больше. Мне на службе велели порвать с тобой». Бред…

В сердечных муках я шел на последнее свидание с любимой. В ушах крутилась одна и та же фраза: «Истинная любовь опасна нездоровой искренностью и ведет к потере „я“. Любовь — болезнь». Реальный жар разлился по телу, меня знобило, и с испариной на спине я кое-как приближался к «нашей» скамье возле небольшого пруда. Мелькнуло паническое желание развернуться и отказаться от всяких объяснений. Увидев Тину, подходившую с другой стороны дорожки, я вздохнул и отдался на волю провидения.

Мы с Тиной провели чудесный вечер. В одном из кафе по нашей просьбе поставили диск Фрэнка Синатры «Мой путь», и мы, распив бутылочку «Беринджер» сорта винограда «зинфандель», совершенно расслабленные и счастливые просто смотрели друг другу в глаза. Хохотали до безумия — над чем, не вспомнить. От температуры и озноба не осталось и следа. Признаться, в тот вечер я забыл не только о болезни, но и о поручении босса. Само собой вылетело из головы.

Прощаясь, мы договорились встретиться на следующий вечер. Но, видимо, Андрей Горошин стал для организации настолько лакомым кусочком, что утром следующего дня мне велели забрать личные вещи и отправляться во внутренний двор к машине. Только и успел, заехав домой, обнять родителей и сказать по отработанной легенде, что вынужден отправиться в Корею на два месяца. Взгляд матери внезапно потускнел, а отец, отставной сотрудник ФБР, сразу почувствовал ложь и шепнул на ухо: «Том, если там все говорят по-русски, то храни тебя Бог…»