Читаем Звезда с неба полностью

— Но я же не виноват, что он это сказал!

И начинается шум:

— Это сказали по радио!

— Нет, это сказала моя тётя!

— Ничего подобного! Я сама слышала, как по телевизору выступал один строгий дяденька и он это сказал.

— Ничего вы не знаете! Это сказал наш дворник дядя Миша.

— Это сказал наш участковый, когда согнал моего брата с крыши!

— Это сказал мой папа!

— Нет! Это сказал наш сосед, когда мы ехали в лифте!

Учительница успокаивает класс:

— Нет, дети. Эти замечательные слова сказал философ Сократ[12] в пятом веке до нашей эры, то есть почти две тысячи четыреста лет назад. Когда мы будем изучать Древнюю Грецию…

Две тысячи четыреста лет — это, примерно, сто поколений. И каждое поколение говорило о своих детях то же самое, что слышало от своих родителей о себе. И каждое поколение думало, что ему очень не повезло с детьми.

замечает Тикк, который, как вы заметили, тоже склонен к поэзии.

И до Сократа они говорили то же самое по данному вопросу, о чём свидетельствуют папирусы и глиняные таблички с этими огненными словами. Но слова Сократа до нас дошли потому, что Сократ, кроме этих слов, сказал ещё кое-что.

Если бы он ничего иного не сказал, никто бы Сократа и не вспомнил потому, что любой дедушка способен сказать то же самое. И мы помним Сократа потому, что эта мысль была у него далеко не самой главной.

Человеческая память как-то етранно хранит и те изречения, которые успокаивали людей, навевая сладкое неведенье, и те мысли, которые будоражили. Однако ни одна великая книга не содержит в себе успокоительных пилюль и ни одной успокоительной пилюле не суждено было стать великой книгой. Это легко проверить. Впрочем, если такая проверка займёт несколько больше времени, чем хотелось бы, достаточно остановиться на тех великих книгах, которые мы помним…

И вернёмся к Сократу, который потому-то и остался в нашей памяти, что был добрым человеком, обходившимся без успокоительных пилюль. Потому что успокоительные пилюли способна раздавать самая равнодушная и чёрствая сиделка просто по долгу службы…

Сократ любил молодёжь, и молодёжь любила его. Он очень много делал, чтобы растолковать ей её заблуждения. Но при этом он никого не поучал. Он говорил с молодыми людьми на языке чистой правды, и поэтому его любили. Он не останавливался перед горькими словами и не унижался до того, чтобы сюсюкать. Он уважал своих молодых друзей. Он знал, что за ними будущее, и хотел от них только одного: честного взгляда и твёрдой непримиримости ко всему несправедливому. Он учил их обличать зло и в себе и в других.

И за то, что он ставил их в один ряд с собою, не кривил душою и не поучал, афинский суд признал, что он развращает молодых людей, и приговорил его за это к смертной казни. И вот что сказал своим судьям Сократ перед смертью:

— Вы думали избавиться от необходимости давать отчёт в своей жизни, а случится с вами, говорю я, обратное: больше появится у вас обличителей — я до сих пор их сдерживал. Они будут тем яростней, чем они моложе, и вы будете ещё больше негодовать. В самом деле, если вы думаете, что, умерщвляя людей, вы заставите их не порицать вас за то, что вы живёте неправильно, то вы заблуждаетесь. Такой способ самозащиты и не вполне надёжен и не хорош, а вот вам другой способ — и самый хороший и самый лёгкий: не затыкать рот другим, а самим стараться быть как можно лучше. Предсказав это вам, тем, кто меня осудил, я покидаю вас… Всё же я прошу о немногом: если, афиняне, вам будет казаться, что мои сыновья, повзрослев, заботятся о деньгах больше, чем о доблести, воздайте им за это, донимая их тем же самым, чем и я вас донимал; и если они будут много о себе думать, будучи ничем, укоряйте их так же, как и я вас укорял, за то, что они не заботятся о должном и много воображают о себе, тогда как сами ничего не стоят. Если станете делать это, то воздадите по заслугам и мне и моим сыновьям.

Вот что сказал Сократ. Но почему-то так получилось, что эти слова повторяют гораздо меньше дедушек, чем те, которые я привёл раньше.

Но, впрочем, я был бы неправ, если бы не привёл и других слов о молодёжи:

— Наша молодёжь прекрасна! Она очень передовая! Она самая-пресамая! За исключением отдельных случаев, которые не портят всей прекрасной картины.

Мы всегда радуемся, что плохое — это отдельные случаи, а хорошее — не отдельные. Но разве одного хулигана недостаточно, чтобы испортить жизнь сотне хороших людей? Разве одного мошенника недостаточно, чтобы обмануть тысячу честных людей? Разве одного лицемера недостаточно, чтобы наплевать в душу десяти тысячам правдивых людей?