Читаем Звезда Одессы полностью

– Годик назад или около того я просил его немножко последить за женушкой, знаешь ли. За Сильвией. Я хочу сказать, что иногда подолгу не бывал дома, я и сам, конечно, не святой, но я семьянин. Я мог бы простить, если бы она тоже иногда заводила шуры-муры – кто я такой? Но я предпочел бы не знать об этом, понимаешь? И вот недавно я прослушиваю свою голосовую почту: оказывается, эта глупая курица – конечно, случайно – нажала на горячую клавишу с моим номером. Что я тогда услышал – не спрашивай, у меня в глазах потемнело, я дошел до белого каления, даже не дослушал до конца.

Я попытался вспомнить ситуации, в которых видел Ришарда Х. и Сильвию вместе: мне ни разу не бросилось в глаза ничего особенного.

– И он еще говорит о непрофессионализме, – сказал Макс. – Мать его! С женой босса, это же надо додуматься! Самое ужасное, что это не было приключение на одну ночь, я хочу сказать, такое я еще смог бы пережить, но я заметил в Сильвии что-то такое – оно бывает у женщин… Что-то в ее глазах, в том, как она распускает волосы или напевает, поливая цветы на балконе.

Макс потер глаза и заглянул в свой пустой стаканчик – почти удивленно, словно не понимал, почему тот пуст. Покачав головой, он несколько раз подряд прочистил горло.

– Короче говоря, однажды вечером, не так давно, я все выложил: думал, иначе рехнусь. Море слез, вопли, битье посуды, так что бедная Шерон, сокровище мое, встала с постельки и пришла спросить, чем занимаются папа и мама. Ну, парень, тут просто сердце разрывается. На этот раз мы сохранили семью, но я – наверное, сдуру – сказал, что при первом же удобном случае прострелю Ришарду башку.

Возле нашего столика появился хозяин «Маре Нострум», чтобы принять у нас заказ.

– После того раза мне повсюду было не по себе, – сообщил Макс, когда хозяин ушел на кухню. – Я имею в виду, если вдруг она ему что-нибудь сказала – кто тогда первый, кто в кого стреляет? Сечешь, о чем я? Во Флевопарке я просто был первым. С одной стороны, облегчение, с другой стороны, после этого я не был дома. Я хочу сказать, она довольно быстро все сообразит, если ее милый не перезвонит: она ведь не слабоумная. Поэтому если она звонит и ее номер высвечивается на дисплее, я сразу сбрасываю звонок. Для нее я сижу в Тимбукту или в Одессе.

Он похлопал по карману рубашки.

– Кстати, о мобильниках… – начал он и нахмурил брови.

– Или на «Звезде Одессы», – сказал я.

Макс посмотрел мне в глаза:

– На какой звезде?

– На «Звезде Одессы». Помнишь, мы встретились в «Тимбукту»? Как раз тогда «Звезда Одессы» шла через Северный морской канал…

– Думаю, я оставил мобильник в машине, – перебил он меня.

Мы встали одновременно. Я направился к автомату по продаже сигарет, висевшему в глубине ресторана. Макс пошел на улицу. Мне хотелось курить, и, получив пачку «Мальборо», я сразу зажег сигарету и прошел в туалет.

Там я посмотрел в зеркало. «Я тоже импульсивен», – подумал я, глядя на свой синий пиджачок. Вообще-то, это был не мой собственный синий пиджачок, а пиджачок Эрика Менкена: вскоре после съемки я увидел, как он висит без присмотра на стуле в костюмерной. Когда мы садились за столик, Макс лишь мельком взглянул на пиджачок и поднял брови. Сейчас я расскажу, о чем он напомнил Максу.

Я двинулся к выходу из туалета – и только тогда впервые связал в уме две фразы, которые услышал сегодня: сначала одну, а через некоторое время и другую.

«Утром, когда Макс уходил, это напоминало обычную простуду», – сказала мне по телефону Сильвия.

«С другой стороны, после этого я не был дома, – только что сказал Макс. – Для нее я сижу в Тимбукту или в Одессе».

Утром я поведал Сильвии, что мы с Максом условились встретиться вечером в «Маре Нострум».

Чувствуя странное покалывание в затылке, я вошел в ресторан. «Все это полная чепуха, – мысленно говорил я себе. – Полная чепуха, разыгравшееся воображение. Надо было сказать об этом, но мне очень хотелось узнать, о чем Макс собирается спросить меня».

Не успел я дойти до нашего столика, как увидел, что хозяин ресторана вместе с тремя официантами стоит в дверях и смотрит на улицу, обеими руками держась за голову.

– Mama mia![58] – выкрикнул он.

А потом еще раз:

– Mama mia!

* * *

– Ну, папа, теперь-то можно сказать, – говорит Давид. – Ты выиграл или проиграл?

Мы едем по Панамскому бульвару и набережной Пита Хейна в сторону Центрального вокзала.

– Это что-нибудь меняет? – говорю я. – Значит ли это, что я стою десять миллионов или вообще ничего не стою?

Сын открывает бардачок и достает пачку «Мальборо», которую я четыре дня назад вытащил из автомата в «Маре Нострум»; не глядя на меня, он берет сигарету в рот и щелкает зажигалкой.

– Мы едем в машине за сто тысяч на похороны твоего друга, – говорит он, и в его голосе не сквозит ничего, похожего на упрек. – И ты спрашиваешь меня, что это меняет?

Через несколько дней после происшествия у «Маре Нострум» Сильвия позвонила опять; тогда-то она и спросила, не хочу ли я сказать пару слов на похоронах. Я ответил, что мне не очень нравится эта идея.