После моей заключительной тирады – тогда, почти год назад – эта блондинка больше не отваживалась в человеческое время выводить своих мохнатых ракообразных, чтобы те срали в сквере. Я видел ее то около полуночи, то в предрассветных сумерках – всегда в такое время, когда не мог выскочить на улицу в трусах и футболке.

Я широко шагаю по траве, направляясь к ней; она подтягивает собачонок к себе.

– Я предупреждал тебя в последний раз! – говорю я. – Я советовал иметь при себе номер ветеринарной скорой!

Блондинка ловит ртом воздух; одна из собачонок только что облегчилась и теперь обнюхивает собственные испражнения.

– Здесь играют дети, – говорю я, в глубине души понимая, что это напрасный труд.

В этот момент мне вспоминается рассказ Макса про Вима Кока и Схелто Патейна. Они понятия не имели, где находятся.

– Сейчас же подбери это дерьмо, или будешь выгребать его из своих волос.

По-моему, последняя фраза куда слабее угрозы насчет ветеринарной скорой, и недолго думая я достаю из кармана канцелярский нож.

Задним числом всегда легко говорить, что я совсем ничего не сделал – был слишком труслив для настоящей крови или просто не захотел: не захотел убирать. Так или иначе, я опустил руку с ножом, когда меня позвали из дверей собственного дома.

– Папа!

Сын уже почти вышел на улицу.

Я убрал нож в карман и помахал ему.

– Давид! – крикнул я.

Повернувшись, я увидел, как блондинка идет по траве и тащит ракообразных за собой. Я еще успеваю услышать ее лепет – «Как долго вы тут живете, собственно говоря?» – и переключаю внимание на сына.

– Я возьму тот диск, – говорю я.

Иду по траве к «чероки». Но тут мне в голову приходит другая мысль, и я сворачиваю к входной двери.

– Давид!

– Что?

– Я тут подумал… Макса хоронят через… сейчас посмотрю. Часика через два. Скажи честно, если тебе не хочется. Но может быть, ты пойдешь со мной?

Он смотрит мне в глаза:

– Ну…

– Мне было бы приятно, – говорю я. – Пойти не одному… Пойти вместе с тобой, – добавляю я поспешно.

На лице сына появляется улыбка.

– Хорошо, – говорит он.

7

Едем по дороге Архимеда через сквер Галилея и въезжаем на Молуккскую улицу. Перед мостом через Обводный канал у меня возникает сильное желание свернуть направо, на набережную Валентейна, и проехать ее всю, до входа во Флевопарк.

Там я мог бы показать Давиду тело Ришарда Х., если предположить, что оно все еще лежит в зарослях. У меня нет оснований предполагать что-либо иное: после событий того раннего утра средства массовой информации сообщили только о ликвидации Макса Г.

Разумеется, нельзя исключать, что любитель бега пошел в полицию и рассказал, что ни свет ни заря видел на берегу Нового Глубокого озера троих мужчин, причем один из них был ранен, а другой угрожал бегуну пистолетом. Но даже если так, неужели кого-нибудь послали бы осматривать Флевопарк? Я чуть не рассмеялся при этой абсурдной мысли.

На мосту сбавляю скорость. Что именно я хочу показать Давиду? Мы едем на похороны, о которых сегодня вечером сообщат в новостях по всем каналам, а завтра – на первых страницах газет. Что к этому можно прибавить? Так называемую суровую действительность?

За прошедшие дни боль в диафрагме утихла: это уже не боль, а смутное воспоминание о боли. Нос – другое дело. Болезненных ощущений нет, но нос теперь кажется чужим, будто его заново приделал пластический хирург.

В то утро, увидев, в каком состоянии я приплелся на кухню, Кристина прижала ладони к лицу. Конечно, она прямо спросила, не имеет ли отношения к этому Макс и не он ли звонил к нам в дверь в половине шестого утра. После недолгих колебаний мне, наверное, пришлось утвердительно кивнуть, потому что позже, вытирая мне лицо влажным полотенцем, Кристина сказала: «Я не хочу, чтобы ты продолжал знаться с этими типами».

Она произнесла это тоном матери, запрещающей сынишке играть на детской площадке с «нехорошими» приятелями. Потом я провалился в глубокий сон, а когда проснулся, жена стояла в изножье кровати. В руке у нее были мои туфли.

– Я все-таки отчистила кровь.

Она села на край кровати.

– Помнишь, что ты сказал утром?

Я вопросительно посмотрел на нее.

– В ответ на мой вопрос, откуда вся эта кровь, – уточнила она.

Она приложила руку к моей щеке: стало больно, но мне было приятно, что ее рука лежит именно так.

– Ты сказал: «Ты, наверное, не поверишь, но это чайка налетела на ветряк».

День за днем боль постепенно отступала, через неделю она больше походила на обычную мышечную боль после занятий спортом или на истому после долгого пребывания на свежем воздухе.

И теперь, когда я чуть не остановил машину на мосту через Обводный канал, остался только нос, который казался совсем не моим; я думаю о том, что тело Ришарда Х. лежит в зарослях, в каких-нибудь восьмистах метрах отсюда, прибавляю газу и продолжаю ехать прямо.

– А сегодня вечером покажут тот выпуск «Миллионера недели»? – спрашивает Давид, когда мы поворачиваем на дорогу Крейка, проезжая мимо бывшей бойни у Скотопригонного рынка.

– Да, – говорю я.