Я молчал; настала моя очередь отвести взгляд, но я сделал усилие и продолжал смотреть прямо ей в глаза.

– Может быть, вы были отчасти правы, – продолжала Натали. – Когда говорили о тех бельгийцах. Может быть, я слишком быстро стала возражать. Не знаю… Я просто не привыкла, что кто-то говорит о других людях так, будто они совсем не люди. Я имею в виду…

Она покраснела.

– Какой вздор, – сказал я. – Я просто старый брюзга, который ко всему придирается. Не надо принимать это слишком близко к сердцу. И не надо все время говорить ему «вы». Это наводит на него тоску.

– Извините, господин Мор… Ой, опять… Извините… Фред. Я просто не хочу… По-моему, вы симпатичный и милый. И вы отец Давида. Давид всегда говорит о вас с любовью.

Непреодолимая сила заставила мой взгляд медленно скользнуть вниз, по ее мокрому лицу, потом еще ниже, по мокрому купальнику и мокрым ногам, вплоть до маленьких босых ступней, сдвинутых на выложенной плитками дорожке. Когда я добрался до них, она привстала на цыпочки: на цементе остались маленькие мокрые следы.

– Ты… – начал я.

Я поднял голову и посмотрел ей в глаза.

– Ты просто сокровище, – сказал я. – Надо меньше слушать россказни старого закисшего дядьки. Для этого ты просто-напросто слишком молода. Я совсем не хотел, чтобы вышло так. В следующий раз расскажу что-нибудь веселенькое. Обещаю.

– Но…

Я приложил палец к губам.

– Тсс, – сказал я. – Возвращайся в бассейн, Натали. А я полежу в номере.

3

Следующие дни прошли приблизительно так, как и полагается проходить отпуску на солнечном острове. После завтрака жена, сын и Натали отправлялись на пляж или в бассейн; я делал кружок по Кала-Бланке и поочередно покупал то «Телеграф», то «Общую газету» в первом же киоске пешеходного пассажа. Потом я занимал пластиковый стульчик на ближайшей террасе, между англичанами, поглощающими бобы и яйца. Я заказывал кофе и agua con gas[35] и начинал спокойно читать с первой страницы. Только при переходе к третьей странице – когда начинались внутренние новости – становились заметны небольшие изменения в моем состоянии: увлажнялись кончики пальцев, и я чаще проводил языком по верхней губе. Так продолжалось до седьмой страницы, затем мой интерес к прочитанному начинал угасать. Тогда я останавливался на спортивной странице, но глаза больше не задерживались на новостях и непроизвольно перескакивали с одной статьи на другую, так что я ничего не дочитывал до конца. В первую неделю мое сердце забилось только однажды, когда на седьмой странице я увидел фотографию улицы, очень похожей на улицу Пифагора, но речь шла о реставрации какого-то малоинтересного школьного здания не то в Дордрехте, не то в Арнеме.

На второй неделе я стал покупать и «Телеграф», и «Общую газету»; я читал их по-прежнему в нормальном порядке, начиная с первой страницы, причем остальные только пролистывал. Не знаю, на что я ожидал наткнуться; так или иначе, я отреагировал бы наподобие любого другого человека, который вдруг узнает, что дома, на его улице, произошло событие, привлекшее внимание журналистов. Я покачал бы головой или даже сдавленно вскрикнул; потом, все еще качая головой от удивления и неверия, несколько раз перечитал бы газетное сообщение. А потом? Огляделся бы, нет ли поблизости дежурного официанта: мне надо как можно скорее расплатиться и вернуться в гостиницу. «На моей собственной улице, – бормотал бы я по дороге. – Более того, в моем собственном доме! Этот дом на фотографии, – (допустим, там была бы фотография), – этот дом на фотографии – это же наш дом. Что делать? Сразу возвращаться в Амстердам? Подумать только: такое событие совсем рядом с нами. Под самым носом, на первом этаже нашего дома. Кто же это сделал? Старуха даже мухи не могла обидеть…» И вот я уже в саду гостиницы: жена лежит в шезлонге у бортика бассейна, сын показывает подружке, как прыгать с трамплина «бомбочкой». Они еще ничего не знают. Пока что они в полном неведении, а ведь речь идет о событии, которое непосредственно касается нас всех.

«Только не пугайся», – тихо прошептал бы я жене на ухо, опуская ей на колени вчерашний «Телеграф» или «Общую газету», развернутую на нужной странице. Я постоял бы рядом с ней, пока она не прочла бы газетное сообщение; наверное, я кусал бы губы и оглядывался по сторонам или смотрел бы на сына и Натали в голубой воде бассейна. «Надо ли рассказать им все сразу?»

С другой стороны, я учитывал возможность того, что о госпоже Де Билде не напишут в газетах – разве что в траурном объявлении, размещенном ее свиноподобной дочерью: «После долгой и насыщенной жизни… покинула нас», а ниже, под белой полоской, – имя единственного оставшегося в живых члена семьи, ее дочери. «Тиция Де Билде…» – или нет? Не носит ли она фамилию неизвестного донора спермы? Фамилию человека, который давно, в безвозвратно ушедшем прошлом, в одинокой съемной комнате, ворочался на односпальной кровати с несвежими и вонючими дешевыми простынями, потому что не мог выбросить из головы свою милую.