Время бежало. Шенберга не было уже дольше, чем предполагал Суоми. На близлежащую местность пала слабая тень — солнце начало опускаться за дальний ледяной хребет. Неожиданно могучий ледниковый зверь возник перед глазами Суоми — примерно в двухстах пятидесяти метрах от места, где он ждал товарища. С этой стороны, как предполагал Шенберг, зверь едва ли мог появиться — да и на Суоми хищник не смотрел. Он глядел вниз по склону, поворачивая из стороны в сторону большую голову. Суоми поднял бинокль, припомнил то, что читал. Отличный экземпляр. Самец. Очевидно, во втором цикле, пробудившийся от второй зимней спячки в своей жизни — в полном расцвете жизненных сил. Даже сквозь густейший оранжево-желтый мех были видны его выступающие ребра и подведенный живот. Ледниковые опарды размерами несколько превосходили земных тигров.

Суоми, не поднимаясь, прицелился. Руки его были идеально тверды. Он только пробовал, играл. Потом опустил оружие.

— Далекий выстрел для новичка, — раздался за спиной громкий голос Шенберга, почти уже спустившегося по склону. Грохот водопада должен был поглотить его слова прежде, чем их мог услышать опард. Этот же шум скрыл шаги приближавшегося к Суоми Шенберга. — Но выстрел чистый. Если ты не желаешь попробовать, то я, пожалуй, стрельну.

Суоми, и не оборачиваясь, был уверен, что Шенберг уже поднял ружье и прицелился. И тем не менее, все так же не оборачиваясь, Суоми вскинул свое оружие и выстрелил (оп! — немного громче, чем в тире, но теперь, при полных зарядах, была ощутимая отдача в плечо), намеренно целясь не в животное, а мимо, вперед него, чтобы спугнуть опарда. Бестия по-кошачьи присела, потом повернула к землянам свою инопланетную непостижимую голову. Люди, живущие на Хантере, по происхождению были землянами. И после встречи с ними легко было позабыть, насколько чужими и фантастическими должны здесь быть другие формы жизни.

Теперь ледниковый опард пришел в движение. Мощными, грациозными прыжками он начал пересекать склон. Но бежал он не прочь от людей, как подсознательно рассчитывал Суоми, когда пугал опарда. В чистом неведении о силе земных ружей, опард несся на охотников, чтобы их сожрать. Безумный голод заставлял его бросаться на ближайшую подходящую жертву. Его мелькающие когтистые лапы выбрасывали фонтаны снега и мелких камешков.

— СТРЕЛЯЙ!

Кто выкрикнул это слово — он сам или Шенберг? Или оно повисло спроецированное его мыслью в морозный воздух? Суоми не знал этого. Он видел лишь, что на него стремительно надвигается смерть, непосредственная, видимая, а руки его годились лишь для работы с клавишами компьютера, с электронными стилусами, с бумагами, они воздействовали на мир опосредствованно, через вторую или даже третью ступень, через машины. А сейчас мускулы его были парализованы, и он вот-вот должен был погибнуть. Он не мог шевельнуться, преодолеть ту бездумную уверенность, которую читал в глазах бестии, уверенность в том, что он, Суоми, — легкая добыча, мясо.

Выстрелило ружье Шенберга — негромкий хлопок над ухом Суоми. Невидимый кулак богоподобной силы ударил в атакующего опарда, нарушая очертания совершенных мышц и костей. Силовой концентрированный удар вырвал клочья роскошного оранжевого меха. Нарушил грациозность плавного прыжка. И все же еще казалось, что тело опарда продолжает стремиться к людям. Но через секунду оно лопнуло вдоль линии проникающей раны, разбрызгивая внутренности, словно набитая красными влажными тряпками игрушка. Прямо перед глазами Суоми была лапа с длинными, как лезвия ножа, когтями, изогнувшаяся в суставе предплечья, потом с силой ударившая в лужу мокрого льда, смешанного со снегом, разбрызгивая эту кашу. Всего в десятке метров от сапог Суоми.

Когда зверь замер, Шенберг дал контрольный выстрел в затылок, на всякий случай, потом повесил ружье на плечо и вытащил камеру-голограф. Осмотрев с нескольких точек окровавленное изломанное тело опарда, он покачал головой и спрятал камеру. С Суоми он разговаривал ободряюще. Казалось, он ни в малейшей степени не был расстроен или разочарован поведением Суоми. Он был откровенно благороден, когда Суоми удалось выдавить из себя несколько слов благодарности. И это, по-своему, лишь подчеркивало то презрение, с каким мог Шенберг относиться к нему в этот момент.

4