Читаем Зрелость полностью

Несмотря на ребячливое поведение, которое она выбрала в отношениях со мной, Лиза вышла из переходного возраста: ходила она и двигалась с неуклюжестью мужика, но лицо ее в обрамлении светлых гладких волос стало очень красивым. Она неизменно производила впечатление, когда входила во «Флору». Всюду, где она появлялась, на нее обращали внимание из-за ее яркости и необычных манер. У нее не было привычки ходить в кафе; первое время она протягивала руку в сторону официантов и называла их «месье». Я стала лучше понимать ее. Человек без родины, без нежности воспитанная родителями, которые не ладили между собой, она страдала из-за общей неудовлетворенности, и ответной ее реакцией была убежденность в своих абсолютных правах на все и против всех. Ее отношение к другому заведомо выглядело требовательным антагонизмом. Она могла быть великодушной со своей подругой Таней, тоже бедной чужестранкой. Но всех французов она считала привилегированными мерзавцами, из которых надо извлекать как можно больше выгоды: ей всегда всего было мало. Она поступила в Сорбонну и, готовя диплом по философии, пыталась завести друзей; она бесцеремонно заговаривала с юношами и девушками, которые ей нравились, и обычно отпугивала их: они не приходили на встречи, которые она им назначала, или же после первого свидания исчезали. Наконец ей удалось прибрать к рукам студента лет двадцати, довольно красивого, прекрасно одетого, принадлежавшего к богатой семье собственников; он проживал в комфортабельной гарсоньерке и предложил ей жить вместе с ним: она сгорала от желания покинуть родительский дом и воспользовалась случаем. Однажды утром, когда я шла в «Дом», она подбежала ко мне: «А знаете, я спала с Андре Моро: это было очень забавно!» Однако она невзлюбила Андре; он бережно относился к своим деньгам и здоровью, мирился со всеми обычаями и условностями, он был французом до мозга костей; он все время хотел заниматься любовью, и в конце концов она сочла это невыносимым; об их сексуальных отношениях она говорила с грубостью пьяницы. Мать уговаривала ее остаться с Андре: это была хорошая партия, возможно, ей удастся заставить его жениться. Их сообщничество приводило ее в ярость; если бы каждый месяц я давала бы ей немного денег, говорила мне Лиза, то она послала бы их обоих куда подальше. Но я не могла давать ей денег, и она чуть ли не обвиняла меня в том, что я заставляю ее продаваться. И еще она упрекала меня за то, что я мало времени провожу с ней. «Вы — часы в холодильнике!» — жаловалась она. Лиза совсем не ладила с Ольгой, зато с Вандой они симпатизировали друг другу и иногда ходили куда-нибудь вместе; однажды вечером они пошли в театр на генеральную репетицию, и в антракте Лиза достала большой кусок колбасы с чесноком, который и съела, не покидая кресла: Ванду это несколько смутило. К Босту Лиза питала симпатию, но все мы приводили ее в отчаяние, когда говорили о Сартре. «Ваш Сартр принимает себя за лжегения!» — говорила она мне. Она радовалась, что он в плену: «Иначе, я уверена, вы бы меня бросили!»; и еще она с улыбкой заявляла: «Я не против, чтобы у вас случались мелкие неприятности». Такая враждебность по отношению к людям, интегрированным в общество, объясняла ее склонность к скандалу, а также скептицизм, о котором я говорила: она не доверяла никому, только логике и опыту. Смелостью она не отличалась, если она чувствовала опасность, то убегала. Однако мне не удавалось убедить ее, что, несмотря на ее крепость, у мужчины все равно больше силы, чем у нее. Как-то ближе к вечеру на безлюдной улице Латинского квартала ей повстречались трое молодых людей, и один из них ущипнул ее за талию; она ударила его и была ошеломлена, оказавшись на земле с разбитым носом и сломанным зубом. С тех пор она избегала мериться силой с противниками мужского рода; однако, вопреки моим выговорам, она охотно прибегала к насилию, когда была уверена, что одержит верх. Одна из ее бывших одноклассниц, Женевьева Нулле, почти глухая и до того тупая, что я недоумевала, как она сдала свой первый экзамен, приходила иногда подстеречь меня у дверей в лицей Камиль-Се. Я отказывалась говорить с ней, но она семенила за мной по улицам и в коридорах метро; она хватала меня за рукав: «Мадемуазель, я хочу быть вашей подругой!» Я прогоняла ее. Она присылала мне коротенькие церемонные письма: «Не могли бы мы вместе пойти завтра в музей Лувра? Я буду в 3 часа у метро Севр-Круа-Руж». Я не отвечала. И снова, когда я выходила из лицея, она была там, поджидая меня. Случалось, что у Лизы была встреча со мной, и она набрасывалась на Нулле: «Убирайся отсюда!» — «Я имею право быть здесь!» — говорила глухая; обычно, испугавшись, она убегала. Один раз между тем, усвоив методы самой Лизы, она пошла следом за нами; Лиза набросилась на нее, осыпав ударами, прежде чем я успела вмешаться. Нулле, рыдая, убежала. Вечером она позвонила в дверь моих родителей и протянула моей матери большой букет роз; она вложила туда открытку с извинениями. Чуть позже я получила от нее письмо: «Мадемуазель, это так трудно, и в семье, и повсюду, быть генералом. С меня довольно, я отказываюсь. Отныне я посвящаю себя вам. Мои прелести принадлежат вам, и я буду поклоняться вашим. Сообщите новость окружающим». Больше о ней я ничего не слышала. Но Лизе доставляло слишком большое удовольствие ненавидеть ее, чтобы признать, что у той помутился разум; она была совершенно слепа ко всему, что считала удобным или приятным не знать. Зато желая что-то понять, она это понимала; у нее были выдающиеся умственные способности; в Сорбонне ее преподаватели заинтересовались ею; сочинение, которое она написала у Жильсона, снискало ей много похвал. Ее раздражало смотреть, как я пишу, но ей хотелось подражать мне; о своем детстве, семье, отношениях с полковником скаутов она начала писать живой, резкий и очень забавный рассказ. Она также делала живые, смешные и прелестные рисунки. На мой взгляд, ее жизнеспособность, ее таланты намного превосходили ее неуклюжесть.