Читаем Зрелость полностью

Той зимой было еще холоднее, чем предыдущей; в течение многих дней термометр показывал ниже нуля. Не хватало угля, моя комната не обогревалась; я спала в лыжных брюках и свитере, на ледяных простынях. Я дрожала, занимаясь своим туалетом. Из-за перехода на немецкое время на улицах было еще совсем темно, когда я выходила из дома. Я торопилась в «Дом», чтобы хоть немного отогреться. Там уже отменили запрет для немцев, и, пока я поглощала эрзац-кофе, «серые мыши» раскладывали на своем столе масло, конфитюр и вручали официанту пакетик настоящего чая. Как и прежде, я работала в одном из отсеков в глубине помещения, но уже не было беженцев, читающих газеты или играющих в шахматы; большинство иностранцев исчезли и почти все знакомые мне лица тоже. Время от времени у моего столика появлялся Адамов со все более вытаращенными глазами и с застывшим в них вечным вопросом. «Все в порядке?» — вопрошал он, выделяя каждое слово; вопрос был обращен ко мне: «Вы поразмыслили? Что же такое все, что в порядке и что нет?» На мой взгляд, он слишком много размышлял в ту пору над этимологией и символами. Ольга, познакомившись с ним, говорила мне, что он чудесно рассказывал ирландские легенды и множество прекрасных историй; безусловно, именно таким образом он привлекал к себе женщин, с которыми его видели и которые все были «потрясными» и при этом самой высшей пробы; к несчастью, со мной он стремился к глубокому разговору, и мы не находили контакта. Он внимательно рассматривал мои бумаги и однажды спросил меня: «Да что это вы пишете?» Я отважно призналась: «Роман». — «Роман? — повторил он. — Настоящий роман? С началом, серединой и концом?» У него был такой же ошеломленный вид, как когда-то у друзей моего отца при виде стихов Макса Жакоба. Он дал мне почитать нацарапанный в школьных тетрадях черновой набросок «Признания», поразившего меня, как позже оно поразило его самого.

Вечера я чаще всего проводила во «Флоре»: никогда ни одного оккупанта там не было. Ни в какие ночные кафе я больше не ходила, их заполонили немцы. «Негритянский бал» был закрыт. Лишившись кино, я восполняла пробелы в театре. Я не понимаю, как случилось, что я еще не видела Дюллена в «Скупом»: в этой роли он был просто поразителен, как ни в какой другой: взлохмаченные седые пряди волос, растерянное лицо, надтреснутый голос, а с каким обезумевшим видом престарелого влюбленного взывал он к своей потерянной шкатулке; он был похож на околдованного колдуна. Слишком невыразительно сыгранная в театре «Матюрен» пьеса Фейдо «Ловкость рук» показалась мне не смешной. Много было споров о «Британнике», которого Кокто поставил в «Буфф-Паризьен». По правде говоря, в роли Агриппины Дорзиа отличалась изяществом модистки, зато благодаря молодости и пылкости Жана Маре Нерон становился современным героем. Расин обретал свежесть. Роль Британника исполнял дебютант, на которого возлагались большие надежды: Реджиани. Я снова увидела его во время репетиций пьесы Андреева «Дни нашей жизни», которую ставил Руло и где появлялась Ольга; там блистал и другой молодой актер, которому предрекали большое комическое будущее, — Паредес. А в общем, выходила я очень редко. Слушать музыку, читать, беседовать с Ольгой, Бостом, Бьянкой, Лизой — таковы были основные мои развлечения.