Читаем Зорге полностью

Обстановка обострилась со сменой руководства японским отделением Разведупра: Покладок отправился служить на Дальний Восток, и его сменил хорошо знакомый Зорге по Китаю энтузиаст дальних походов Август Юрьевич Валин-Гайлис. Для «Рамзая» это выразилось в том, что от него стали требовать еще больше сугубо военно-технических документов, раздобыть которые он был не в состоянии, так как не имел прямых выходов на японских военных. Иметь такие связи ему категорически запрещал сам Центр, тут же требуя предоставления секретных данных, которые можно было получить только от них. Мияги Ётоку – единственный полностью одобренный контакт Зорге – еще в 1936 году было предписано передать Штайну. Одзаки находился в странном положении – о нем в Центре знали, но явно недооценивали и вообще не очень понимали, кто он и зачем нужен. Между тем он имел связи с военными и в течение 1937 года именно он сумел передать «Рамзаю» важные сведения об организации японских спецслужб на островах и на материке, в том числе материалы о подготовке разведчиков в Японской военной миссии в Харбине, нацеленной на работу против Советского Союза[428].

Кроме того, из-за проблем с радио (помимо того, что почти ничего не было слышно, для выхода в эфир постоянно менялись точки, и Клаузен чуть ли не каждый день перевозил с квартиры на квартиру громоздкую радиостанцию в условиях полицейского наблюдения – неудивительно, что у него первого начали сдавать нервы) и с курьерской связью практически все документы, передаваемые Зорге в Москву через Шанхай, ко времени доставки успевали безнадежно устареть. И это тоже ставилось в вину ему – резиденту, который, естественно, не мог ничего с этим сделать.

7 июля в пригороде Пекина, у моста Марко Поло произошла перестрелка между японскими и китайскими военными – мост находился на линии разграничения между Квантунской армией и войсками Гоминьдана. Это была провокация, организованная японцами, и она положила начало так называемой Второй японо-китайской войне. Сегодня китайская историография называет именно эту дату началом Второй мировой войны, и у нее есть на то свои резоны. Боевые действия, по началу развернувшиеся весьма энергично, вскоре перешли в пассивную стадию, и это, странным образом, сыграло на руку Зорге. Во всяком случае, так утверждали Дикин и Стори, ссылаясь на неопубликованную у нас часть воспоминаний самого «Рамзая»: «Дирксен и Отт были настроены оптимистично, утверждая, что Гоминьдан необычайно слаб. Но я придерживался мнения, что враждебные действия будут продолжаться еще долго и что силу Гоминьдана не следует недооценивать. Ни Дирксен, ни Отт не соглашались со мной. Однако ход событий обернулся так, как я и предсказывал. И потому и Дирксену, и Отту пришлось признать, что я был прав, и мои акции в посольстве соответственно выросли»[429]. Вполне вероятно, что выводы Зорге по этому вопросу оказались верны, потому что основывались не только на его размышлениях о возможных путях развития китайского кризиса, но и на инсайдерской информации, поступавшей от Одзаки.

Аналитик из «Асахи» в то время особенно ярко проявил себя в окружении принца Коноэ Фумимаро, только 4 июня занявшего пост премьер-министра Японии. Одзаки, признанный специалист по Китаю, работавший в Обществе изучения Сёва, основанном под крылом Коноэ, выносил экспертные суждения, руководствуясь собственным видением ситуации и профессиональным анализом. То, что они в какой-то момент пошли вразрез с официальным мнением кабинета Коноэ, только повысило уровень доверия к Одзаки: именно его прогнозы оказались точнее. С ним откровенно общался внук влиятельного аристократа Сайондзи Кинкадзу, имевший особые отношения с принцем Коноэ и бывший в курсе некоторых непубличных деталей и скрытых векторов развития японской политики. Кроме того, школьный товарищ Одзаки (а в Японии это исключительно важный фактор) Усиба Томохико стал личным секретарем премьер-министра Коноэ. Он свел бывшего одноклассника с главным секретарем кабинета министров Кадзами Акира. Какую функцию выполнял при них Одзаки, он рассказал потом сам: «Посторонние считали меня, как я всегда чувствовал, своего рода кадровым офицером при Казами (Кадзами. – А. К.). У Казами был замечательный политический инстинкт. Он никогда откровенно не выражал свои собственные взгляды. Он выражал их лишь окольным путем, и потому было необходимо понимать стиль его мышления и чувствовать его, чтобы знать, что он действительно думает. И я развил в себе способность судить об общем направлении его мыслей по лаконичным высказываниям или же по тому, что он оставлял недосказанным, о чем умалчивал». Этот особый японский стиль молчаливого коммуницирования в группе был великолепно освоен Одзаки и позволял ему не только знать и понимать всё, о чем умалчивали политики, но и такими же молчаливыми полунамеками давать советы, рекомендации, подправлять их – политиков, решения.