Как только Центр принял Отта-«Кота» в качестве основного источника «Рамзая», Зорге было сообщено об этом в письменном виде и выдан самый официальный карт-бланш на дальнейшую работу с германским военным атташе. 25 июля 1936 года заместитель начальника Разведупра Берзин подписал шифровку в Токио для Зорге и Штайна: «…Другое дело укрепление Вашего положения в стране и у Кота, и у новых друзей Густава. Здесь полезно знание журналистики. И Кота, и друзей Вы и Густав можете снабжать всевозможными статьями и прогнозами касательно положения в Ваших краях. И чем добросовестнее и аккуратнее Вы это будете делать, тем прочнее свяжетесь с ними. Не дублируйте только полностью работы. А то может случиться, что Кот поделится с друзьями, и обнаружится, что “ласковый теленок двух маток сосет”. Могут получиться неприятные компликации»[404].

В тот же день Артузов написал еще одно послание Зорге, снова обратившись к важнейшей теме сотрудничества с военным атташе Германии в Токио: »[405]. Весь этот абзац был подчеркнут в письме самим Артузовым.

Зорге оставалось только исполнить указание «господина вице-директора», как именовался Артузов в шифровках, и избежать при этом компликаций – осложнений, которые могли быть вызваны его запутанными отношениями с немецким полковником Оттом, видимость которых так старался создать для потомков автор «мемуаров Шелленберга».

Глава тридцатая

Москва-37 и далее…

Подъем по служебной лестнице Ойгена Отта продолжался. Лишь в апреле 1934 года ставший полковником, 1937-й он встречал и получал поздравительные письма уже в генеральском мундире. Это был пик карьеры талантливого разведчика и организатора, сумевшего, как ему представлялось, добиться главного: привлечь к работе, заставить помогать себе замечательного аналитика и востоковеда – Рихарда Зорге. Учитывая, что Отт, в отличие от того же Зорге, даже не был тогда членом нацистской партии, о таком взлете можно было только мечтать.

Между тем его главный советник, состоявший еще и в совершенно другой партии, получал совсем другие письма и совсем по иному поводу. Зорге еще не знал, что постепенно сменились люди, которые скрывались за безликими подписями сообщений из Москвы. Артузов, подписывавший шифровки в Токио в качестве «Вице-директора», наиболее жестко и даже с сомнением в профессиональной квалификации относившийся к «Рамзаю», был уволен из Разведупра 11 января, а спустя шесть дней направил Сталину огромное письмо с перечнем своих заслуг, в числе которых неожиданно назвал… установление дружеских связей между нелегальным резидентом в Токио и германским военным атташе в Японии[406]. Чем-чем, а скромностью начальники Зорге, упрекавшие его в хвастовстве, не отличались, и для Сталина это вряд ли являлось откровением.

Еще через несколько недель, в феврале того же 1937 года, за подписью «Директор» во все зарубежные резидентуры военной разведки СССР был разослан циркуляр с повторным и настойчивым сообщением о необходимости ужесточения борьбы с «троцкисто-фашистами», названными «собаками гестапо», «червями, глистами, которые стремились всосаться в… здоровый советский организм», и к чьим хозяевам были отнесены Троцкий, Гитлер и Гесс. Отдельным пунктом шло указание об «изучении наших людей» и своевременной «сигнализации» об их «ошибках», то есть о доносительстве на тех сотрудников резидентуры, которые каким-то образом дали повод своим товарищам по оружию заподозрить их в симпатиях к «троцкистам»[407]. Естественно, что в условиях зарубежной нелегальной работы проверить правдивость доноса не было никакой возможности, а значит, позволено было всё. Письма Бронина, Римма, а возможно, и каких-то других знакомых Зорге, не имевшие когда-то особых перспектив, теперь могли оказаться важны не только для оценки качества работы «Рамзая», но и, по большому счету, для определения его судьбы: жить Зорге или умереть после пыток от выстрела в затылок на полигоне «Коммунарка» под Москвой – последнем пристанище коминтерновцев и разведчиков его ранга. Но пока «Рамзай» находился в Токио, петля репрессий захлестывала его бывших начальников.