Читаем Зорге полностью

После своего отъезда я пишу уже 10-е письмо. Я не знаю, получила ли ты их. Это очень и очень плохо, ибо я не знаю, остается ли, по крайней мере, в силе то, о чем мы говорили и что ты мне сказала перед отъездом. Я много думаю о тебе и убежден, что мы все-таки увидимся и будем жить вместе и не только несколько месяцев. Обо мне не беспокойся. Хотя жизнь здесь и собачья, но мне живется хорошо. Понятно, тяжело, но это ничего. Заботься о себе и веди не такой собачий образ жизни, как я. Это самое важное. Будь довольна, что ты можешь жить в СССР. Пиши, пожалуйста. Через мое учреждение, зайди там и скажи, что ты моя жена. Тогда твои письма будут мне, по возможности, посылаться. Итак, Катя, будь здорова и не забывай меня совсем. Жму крепко твою руку и целую тебя. Прилагаю к своему письму 10 ам. дол. Купи на них себе что-нибудь.

Ика»[354].

Надо сразу заметить, что между Катей и Рихардом существовал языковой барьер, который им удалось преодолеть устно, но который оставался на бумаге. Зорге писал свои письма по-немецки, а она отвечала ему по-французски. До середины 1938 года письма Максимовой в Москве передавал знакомый Зорге по встречам в Москве и Париже, помощник начальника японского отделения Разведупра Владимир Михайлович Константинов – в будущем известный японовед, доктор наук[355]. Он же, вероятно, переводил Кате с немецкого языка, который она знала недостаточно хорошо, хотя из писем видно, что между ними существовал и еще какой-то канал, неизвестный начальникам Рихарда.

Пробыв в Москве около трех недель, «Рамзай» вернулся в Японию. Очевидно, что, несмотря на столь короткое время, которое Рихарду и Кате удалось быть вместе, их отношения довольно сильно изменились. Можно сказать, они заново влюбились друг в друга, их чувства стали более глубокими и яркими. Кроме того, Рихарду, судя по некоторым обмолвкам, довелось в это время пообщаться с родственниками Кати, которые, возможно, приезжали в Москву. Вскоре после его отъезда она получила от него очередное письмо, написанное 31 августа в Нью-Йорке по дороге в Токио:

«Моя любимая Катюша!

Теперь я снова в большом городе с высокими домами. Все прошло гладко, и я рад вернуться сюда, потому что здесь – это самое легкое (так в тексте. – А. К.). Вероятно, я люблю этот город и по этой причине, не только из-за больших домов. Но долго я здесь не останусь. Потом будет труднее. Я отложил для тебя маленький черный чемоданчик с кое-какими маленькими вещицами. Но я не могу сказать, когда ты их получишь, и получишь ли вообще… Будем надеяться – это произойдет. Я буду пытаться здесь что-нибудь сделать, чтобы ты время от времени могла получать от меня кое-какие известия. Если это не удастся, тебе придется много месяцев ждать, прежде чем ты по старым каналам сможешь что-то услышать обо мне. Если даже случится так, что тебе придется долго ждать, не волнуйся обо мне. Все будет хорошо, и даже это время закончится. Я очень, очень много думаю о тебе. Я даже представить не мог, чтобы такой старый парень, как я, мог так сильно привязаться к человеку, как я привязался к тебе. В этот раз это намного больше, чем тогда, так как и для меня все яснее, и я знаю, как ты ко мне относишься. Надеюсь, что у тебя дома поймут, что я не мог иначе и должен был быть здесь. Было бы жаль, если бы они на меня рассердились. Ты могла бы сердиться на меня, но ты же понимаешь и знаешь, что мне пришлось так же трудно, как тебе, особенно в этот раз. Следи за собой и береги себя. Я был бы очень рад. Намного больше, чем ты думаешь. Я мало об этом говорил, чтобы не убеждать и не уговаривать тебя, но радоваться я бы стал очень. Я попытаюсь снова написать тебе, прежде, чем наступит долгое молчание. Не говори Алексу ничего о письмах, которые приходят не через него. Так лучше…»[356]

Неясные фразы в конце письма – намеки на сообщение Кати о том, что, возможно, она беременна от Рихарда. Зорге был счастлив и хотел ребенка, и в дальнейшем Катя подтвердила свое предположение. Владимир Константинов вспоминал, что она покупала детские вещи и через несколько месяцев поставила в комнате детскую кроватку[357].

В начале 1936 года Зорге писал Кате уже из Токио:

«Моя дорогая К.

Один друг, которого Вилли (разведчик Вилли Шталь. – А. К.) видел до этого, сообщил мне, что “все в порядке”. Если я правильно понял, то это означает, что наши желания… претворяются в жизнь. Я страшно обрадовался и организовал с этим другом приятельскую пирушку, который не знал, почему я так особенно радуюсь.

Иногда я представляю себе, как могло бы быть хорошо – быть снова рядом с тобой. Меня всегда охватывает ярость, когда я думаю, как долго это еще может продолжаться. Я бы охотно послал тебе кое-какие вещи, но пока не нашел для этого никакой возможности, надеюсь, таковая появится с течением времени.