Другая, значительно более ранняя посетительница дома Зорге, с которой нам еще предстоит познакомиться поближе, Исии Ханако тоже не обошла в своих воспоминаниях свое первое знакомство с жильем возлюбленного: «…для японцев это был бы жилой дом, принадлежавший человеку из среднего класса. В случае же иностранцев – это лишь обычный дом, ничем не выдающийся и не привлекающий внимания…

В коридоре на втором этаже стоял телефон, по правую руку располагалась терраса, находящаяся над прихожей, слева – комната; он [Зорге] же повел меня в следующую за ней, располагавшуюся в глубине. Это была комната где-то в десять татами (около 16 кв. м., большая площадь для японского дома тех времен. – А. К.), поверх татами лежал скромный ковер, отделяя ее от другой; на “границе” между ними стояли большой рабочий стол и вращающийся стул, у окна напротив – маленький столик, стулья, у стены – низкая кровать, чайный столик. Из большого окна был виден полицейский участок Ториидзака…

На столе стояла печатная машинка, рядом настольная лампа, тут же были разбросаны книги, бумаги, распечатки. В токонома (стенная ниша. – А. К.) висел свиток и стояли цветы, в комнате были портативный патефон и книги. Рядом с токонома стояли часы, на других стеллажах и в выдвижных ящиках лежали книги и фотоаппарат. И повсюду, включая стены и фусума (легкие раздвижные перегородки между комнатами. – А. К.), висели карты. На свободном месте кое-как булавкой был приколот большой лист с изображением Будды. До пола свисали темно-красные бархатные шторы, и они придавали какое-то спокойствие этому кабинету, чувствовалось, что это – рабочее место человека, занятого умственным трудом»[320].

А сам «Рамзай» в письме Екатерине Максимовой описывал свое жилище так: «Я живу в небольшом домике, построенном по здешнему типу, совсем легком, состоящем главным образом из раздвигаемых окон, на полу – плетеные коврики. Дом совсем новый, и даже современнее, чем старые дома, и довольно уютен.

Одна пожилая женщина готовит мне по утрам все нужное: варит обед, если я обедаю дома.

У меня, конечно, снова накопилась куча книг, и ты с удовольствием, вероятно, порылась бы в них. Надеюсь, что наступит время, когда это будет возможно…»[321]

Но письма Кате, встречи с Ханако и Этой были еще впереди. Зимой 1934 года, переехав в дом напротив полицейского участка, встретившись с «Бернгардтом», познакомившись с Вукеличем и Мияги, Зорге был почти готов начать работу. Теперь можно было приступить к розыску самого главного члена его группы – Одзаки Хоцуми.

Глава двадцать четвертая

Они нашли Зорге

Едва прибыв в Японию, Зорге задумался о поисках путей выхода на своего старого шанхайского друга. Когда стало ясно, что процесс легализации вполне успешно тронулся с места, можно было всерьез заняться восстановлением контакта с человеком, который проработал с «Рамзаем» так недолго, но оставил в его памяти столь яркий след. Однако Одзаки жил и работал в Осаке, далеко от Токио, и Зорге не мог выехать туда, не придумав логичного объяснения своей поездке. Его встречу с тамошним журналистом наверняка зафиксировала бы полиция, и на этом вся операция могла закончиться. Для возобновления связи нужен был не иностранец, а японец, находящийся вне подозрений, и с появлением Мияги такая возможность появилась.

Художник прибыл в Осаку весной 1934 года, разыскал бюро газеты «Осака Асахи» и попросил передать для Одзаки Хоцуми свою визитную карточку на имя некоего Минами (в одних источниках – Канъити, в других – Риути). Получив ее, Одзаки насторожился. Он жил в последнее время в страхе, что полиции станут известны его связи с левыми в Шанхае, а оттого поначалу принял «Минами» за полицейского провокатора. Тем не менее формального повода увильнуть от встречи не нашлось, и Одзаки согласился. В тот же вечер в ходе беседы, проходившей в китайском ресторане неподалеку, журналист выяснил: «Минами» на самом деле – американский коммунист Мияги Ётоку, прибывший в Осаку по поручению того самого «мистера Джонсона», с которым Одзаки так сдружился в Шанхае[322]. Страх прошел, он, видимо, даже почувствовал нечто вроде воодушевления и стал ждать встречи с самим «Джонсоном», не зная, что тот прибыл в Токио как Зорге. Одзаки вообще в то время еще не знал его настоящего имени.