До виллы Максима, расположенной в десяти милях от города, обоз добрался уже под вечер. Вилла была обнесена довольно высокой оградой, и это как нельзя более устраивало светлейшего Пордаку. Он первым подскакал к воротам и грозно прикрикнул на замешкавшегося раба. Нотария в усадьбе знали очень хорошо, а потому никому и в голову не пришло ослушаться его приказов. Пятьдесят телег хоть и с трудом, но разместились в обширном дворе. Лошадей выпрягли и устроили под навесами. Оставалось только выпроводить клибонариев из усадьбы, не вызвав у них неудовольствия и подозрений. Пордака с широкой улыбкой на устах подошел к трибуну Аполлинарию и торжественно вручил ему довольно увесистый кожаный мешочек:

— Здесь пятьсот денариев. Подарок тебе и твоим людям от комита Лупициана.

Аполлинарий хоть и был удивлен неслыханной щедростью своего обычно скупого начальника, но деньги взял. После чего взмахом руки приказал своим людям следовать за собой. Пордака проводил глазами клибонариев, облегченно вздохнул и приказал рабам закрывать ворота. После чего помог скучающей Целестине выбраться из возка на дорожку, присыпанную речным песком.

— Надеюсь, тебя не слишком утомила эта поездка, благородная госпожа?

— Боже, — всплеснула руками Целестина. — Сколько на мне пыли.

— Сушь, — сочувственно вздохнул Пордака, хищным взглядом ощупывая ближайшую телегу.

В последний момент он все-таки не удержался и откинул полотно. Мешок, лежащий сверху, был под завязку набит монетами. В другом, если судить на ощупь, хранилась золотая посуда. У Пордаки перехватило дух. Такого богатства ему еще не приходилось видеть, а уж тем более трогать руками.

— Пойдем уже, — насмешливо сказала ему Целестина. — Золотом сыт не будешь.

Пордака хоть и с трудом, но все-таки оторвался от обретенных сокровищ. Сердце его трепетало от счастья. Будь его воля, он так бы и остался лежать на этих мешках, но здравый смысл подсказывал другое. Бурно проведенный день мог сказаться на его здоровье. Требовалось восстановить растраченные силы и промочить горло глотком хорошего фракийского вина.

— Ужин готов? — спросил он у склонившегося в поклоне управляющего.

— Не изволь сомневаться, патрикий, — расплылся в улыбке старый мошенник. — Я лично распорядился, чтобы к столу был подан твой любимый паштет из гусиной печенки.

Пордака до конца исполнил роль любезного и хорошо воспитанного римского патрикия, проводив Целестину, озабоченную своим внешним видом, до бассейна, заполненного теплой водой, и сдал ее на руки рабынь. К столу он пошел один. Но каково же было его изумление, когда он вдруг обнаружил в доме покойного ректора Максима людей, в общество которых он никак не рассчитывал попасть.

— Заставляешь себя ждать, светлейший Пордака, — обиженно прогудел при виде нотария магистр Фронелий. — Мы с патрикием Руфином и высокородными рексами успели уже по два раза кубки осушить, пока ты там возился во дворе.

Потрясенный Пордака икнул, взмахнул руками и рухнул без чувств прямо под ноги удивленного Фронелия.

— Что это с ним? — спросил магистр у своих сотрапезников.

— Это от радости, — усмехнулся Оттон Балт. — Такая неожиданная встреча.

Глава 8 Восстание готов

Комит Лупициан, едва не ставший жертвой собственного гнева, все-таки сумел живым и невредимым выскользнуть из курии. Он долго отсиживался в какой-то сточной канаве, потом все-таки рискнул выбраться на белый свет. Готы уже покидали город, теснимые со всех сторон опомнившимися легионерами. Лупициан воспрянул духом, поменял запачканную одежду, для чего ему пришлось наведаться во дворец ректора Максима, и наконец-то снова ощутил себя чиновником высоко ранга, полновластным хозяином самой цветущей провинции Римской империи. И хотя в распоряжениях Лупициана никто не нуждался, он все-таки счел необходимым напомнить о себе трибунам и чиновникам, собрав их в разгромленной курии. Его речь была краткой, но энергичной. Вину за кровавую стычку он возложил на готов, назвав их вождей неблагодарными скотами. После чего публично объявил, что покарает их за дерзость. Военные и гражданские чины выслушали комита молча. Собственно, все чиновники отлично понимали, что миру во Фракии пришел конец и что сегодняшняя схватка — это всего лишь преддверие затяжной и кровавой войны, но осудить комита за горячность вслух никто из присутствующих не рискнул. Хотя Лупициан нисколько не сомневался, что очень скоро из объятой пламенем восстания провинции хлынет поток доносов в адрес божественного Валента, где именно комита объявят виновных во всех бедах, обрушившихся на Фракию.