Читаем Змеесос полностью

— Я не помню, — ответил Миша. — Мне близко все. И они снова взялись за створки, чтобы делать то, что было нужно. И так все и продолжалось, пока последняя «пупочка» не была раздвинута и уложена в штабель, и последний из работающих не сел на лежащий швеллер и не закурил. Это был Коля, он зажег спичку, прибавив к лунному свету кратковременную вспышку огня. Миша Оно затянулся, направив дым внутрь себя, а Саша размышлял о боге, или о женщине, или об одежде, или о себе. И никто ничего не говорил, пока сигареты не сгорели, превратившись в короткие окурки, обжигающие пальцы, и пока умиротворительное опустошение еще находилось в душах, как небесная благодарность за выполненную только что деятельность, состоящую из нескольких операций, каждая из которых имела собственную атмосферу и дух. Ночь не прекращалась, как работа, поскольку ее время еще не настало, и какие-то деревья стояли недалеко, простирая свои темные ветви в пустоту, существующую над асфальтом.

— Пошли, дружищи, — печально проговорил Дима и встал. — Сегодня это кончилось. Завтра будет заря, солнце, роса и новые «пупочки».

Они встали, отряхнувшись, и пошли вперед в сторону барака. Вася подошел к Мише Оно и стукнул его кулаком в бок.

— Сейчас мы тебе устроим, — прошептал он. Миша обернулся, и к нему подошел Дима.

— Сейчас пошли со мной, — сказал он. — Ну их, это быдло. Иди сюда, здесь будет хорошо.

Он взял Оно за руку и отвел его в сторону. Рядом с бараком было еще одно здание, и Дима открыл зеленую дверь в центре его фасада. Потом он зажег свет, и Миша увидел комнату с креслом, большой кроватью, холодильником и красными стульями около обеденного стола.

— Вот! — гордо сказал Дима. — Сюда! Садись, милый, я хочу выпить с тобой.

Миша сел на красный стул, Дима открыл холодильник и достал оттуда бутылку с желтой жидкостью и жареную курицу.

— Ешь, — сказал он, протягивая курицу, — И бери этот алкогольный напиток в бутылке, чтобы он согрел тебя.

Дима достал откуда-то два стакана и налил в них желтую жидкость. Миша Оно взял один стакан и быстро выпил его, не глядя на Диму. Дима сделал маленький глоток и иронически посмотрел в прямые честные глаза Оно.

— Скажи мне, милый, — хитро проговорил он, — как ты относишься к однополой любви? Миша постучал по столу и ответил:

— Не знаю. По-моему, это все равно. Какая разница?

— В таком случае, знаешь ли ты, что я — педераст?

— Ну и хорошо.

— Миша! Не все так просто. Мужчины, юноши — это самая большая прелесть, существующая под луной. Когда я смотрю на их статуи, на их торс, плечи, ягодицы — меня охватывает такое упоение, такой чувственный восторг, такой подъем всех сил и желаний, что я даже готов умереть в этот миг, или же остановить его! Давид — это мой идеал; он — само совершенство, он — чудо, я готов целовать его куда угодно, я готов делать с ним все, готов провести с ним ночь, молиться на него… Я млею при виде голого мужского тела; загорелое гладко выбритое лицо, бицепсы, плечи, литой живот, и дальше, дальше, дальше… О, разденься, милый Миша, и дай мне вкусить твою небесную плоть и душу, иначе я умру от любви, как несчастная поклонница самого популярного певца или актера!..

— Но я — другой, — ответил Миша, наливая себе желтой жидкости в стакан.

— Ну и что, ну и что, ну и что!.. Ты ведь тоже был когда-то женщиной, ты ведь помнишь очарование голого мужского органа перед собой; позволь же мне доставить тебе радость, иные воплощения и прошлые утехи!..

— Но ведь это было приятно тогда, — сказал Миша, выпивая напиток. — Зачем мне путать разные реальности. Женщинам — женское, мужчинам — мужское. Я не могу с тобой согласиться, хотя уважаю твою страсть и очень польщен.

— Да, но ведь это извращение! Если бы ты был женщиной сейчас, то все было бы нормально и неинтересно; но ты сейчас мужчина, а это уже — извращение, это запрещено, это прекрасно; это наказывается тюрьмой и является восстанием против природных законов; неужели ты устоишь, неужели ты сможешь устоять передо мной; смотри же, смотри, смотри…

Дима вскочил, снял свои штаны и трусы и продемонстрировал большой толстый половой член, висящий между ног.

— Ну и что… — задумчиво сказал Миша.

— Ведь это же тайна! — воскликнул Дима, подходя и обнимая Мишу.

— Я… — начал Миша, но тут же замолчал, поскольку крепкий поцелуй прервал его фразу, и ему пришлось подчиниться этой страсти, этой похоти и этой силе.

Дима губами тронул его губы, которые раскрылись, словно жаждущая блудного сына родная дверь; и нутро их лиц перемешалось, почти растворяясь в объединении; и гениальное физиологическое равенство, присущее их телам, в отличие от обычных любовников, шагающих по улицам, взявшись за ручки, придало этому действию подлинную детскую невинность и очаровательный запретный восторг! Дима целовал Мишу бешено, словно делал искусственное дыхание; его член медленно эректировал, как постепенно насыщающаяся пиявка, поставленная измученному больному; и наконец, когда рука его сжала талию любимого им существа, Миша вдруг резко отодвинулся, вытер губы и сказал, тяжело дыша: