Читаем Змеесос полностью

Но после долгого времени и разных приключений Миша Оно вышел на поляну и осмотрел ее. Его друг, напарник и соратник Александр Иванович стоял около большого дерева и размышлял о главных вещах. Он был стройным, хорошо сложенным брюнетом с глупым лицом и большими отрешенными глазами. Запястья его были тонкими, а рост скорее высоким, чем средним.

— Ну, что дальше? — спросил он Мишу раздраженно.

— Я не знаю, — ответил Миша, посмотрев в небо.

— Мы идеи и идем, и ничего не происходит, и нету твоего мира, и нет новых тайн. Я устал от жизни, от привалов и зверей. Я хочу любви и ясной задачи. Когда мы придем?

— Я ничего не знаю, — сказал Оно, рассматривая свои усталые ноги. — Мы должны идти вперед, иначе мы останемся на одном месте и ничего дольше не случится. Географические передвижения должны повлиять на эффект попадания в нужную точку реальности; количество должно перейти в качество — иначе смысла нет. Сколько мы идем?

— Лет десять, но может быть больше, или меньше.

— Давай придем туда, где холодно.

Они переместились в темные адские пространства тундры. Все было прекрасно: олени, надев на шеи колокольчики, шли куда-то вдаль, теряясь из виду, и ледяной океан простирался повсюду, угрожающе застыв до лучших времен и не предвещая ничего хорошего. Отдельные смелые путники героически замерзали в этих местах, чувствуя истинную, восхитительную заброшенность и тоску; и действительно, было что-то упоительно-жуткое и заранее обреченное на болезненную и мрачную смерть в упорном путешествии сквозь эти льды и сугробы и пургу куда-то на еще более истинный Север, который, наверное, не отличался ничем кардинально новым от всего того, что было под рукой и рядом, но существовал просто, как некая ординарная цель; а цель, в общем, может быть совершенно любой, ибо ценность ее состоит только в том, что она есть и зовет к себе, как тоскующая нежная женщина. И поэтому можно было посвятить свою жизнь тундре и выпить за полюс свой бокал с вином, или с водкой, и можно было умереть именно здесь, и родиться в чуме, не зная многих вещей, принадлежащих иным реальностям и странам.

Миша Оно, кутаясь в меха, стоял на какой-то горе и видел замерзший океан перед собой. Александр Иванович пытался развести костер, чтобы поджарить немного окровавленной рыбы, лежащей на снегу.

— О, если бы у нас был кит! — сказал он, взмахнув рукой.

— Молись об этом, Саша, — сказал Миша, хлопая себя по ляжкам.

Он спустился с горы, подойдя к Александру Ивановичу.

— Тебе понятно назначение этой части мира? — спросил он. Александр Иванович ухмыльнулся и зажег охотничью спичку, которая могла очень долго гореть. Красными пальцами он сунул ее в щепки, собранные для костра, и оставил там, надеясь на большое пламя. Но резкий ветер дунул, словно злой северный дух. и ничего не получилось, и спичка погасла, и опять вокруг была только жестокая природа, без вмешательства в нее человеческого огня.

— Я знаю все, — сказал Александр Иванович. — Это я придумал Север для нас. я всегда его любил, я хотел упасть на дно северной реки, уткнуться в край океана, вмерзнуть в простор этих мрачных мест, крикнуть некое жуткое слово, обращаясь к солнцу или к богу, стать пушистым злым зверем, идущим вдаль, съесть кита…

— Это правильно, — согласился Оно. — Еще я хочу стать дочерью вождя, или куском строганины, мерцающей под острым ножом хозяйки, накрывающей на стол… Тут вообще все сияет, и я готов сесть на вельбот, или пойти пешком умирать на полюс.

— Пойдем, — сказал Александр Иванович.

— Разведи костер и сделай рыбы, милый, а потом будет пурга, и нам предстоит конец, и никого нет рядом, и, может быть, ты — мой воображаемый друг, а я — жалкий путешественник, умирающий во льдах?

Миша Оно засмеялся и хлопнул себя по ляжкам:

— Черт возьми, во всей этой и последующей истории это, наверное, единственная вещь, способная быть истиной. Скорее всего, она и есть истина, запомни момент, дружище.

— Конечно, ты прав! — закричал Александр Иванович, зажигая еще одну спичку.

Костер опять не вспыхнул, и рыба оставалась сырой, но счастье обуяло двух смелых путешественников, и рассвет превращался в закат, а тьма заполняла собой все — они стояли на берегу и растроганно молчали, ожидая гибельной ночи и невозможности тепла. Ветер пел в горах и снегах, ничего другого живого не существовало, и где-нибудь подо льдом, внутри океана спали и плавали рыбы и креветки, и они тоже были счастливы и спокойны, и им снилась их суть.

Ветер дул сильнее и сильнее: это место было непригодно для жизни, а годилось только для смерти; ветер дул, и казалось, что сейчас этот ветер как будто сломает некую стену, прорвет перегородку, откроет дверь, и начнется что-то новое: все будет таким же, но с другой стороны. Так в кукольном театре можно сдернуть занавес и увидеть истинных хозяев драмы, способных совершать в этом микромире все, что угодно, просто-напросто дергая кукол за веревочки на радость остальным.

— Это должно получиться, — просипел Миша Оно, садясь на ледяной снег и закрывая лицо руками в мехах.