Она отдалась этой толпе, чувствуя какую-то небывалую умиленность. Ей вдруг захотелось войти в собор, и она вошла и, торопливо пройдя мимо кланяющихся сборщиц, направилась к алтарям.

Дойдя до решетки, она остановилась.

Кругом было тихо, только с площади доносился неясный гул.

Перед ней, чуть-чуть освещенные немногими свечами, блестели украшения богатого иконостаса, уходящего под темные своды.

Грандиозные фигуры образов были чуть-чуть видимы, и лишь золотой фон кое-где поблескивал местами.

Варя стояла неподвижно, глядя на образ Исаакия Далматского.

Рядом с ней в высоком монументальном подсвечнике теплилась только одна тоненькая свечечка.

Свечечка, тихо потрескивая, горела каким-то трепетным живым огоньком.

Варя, охваченная своими новыми чувствами, сжимая руки, глядела вверх. Ей казалось, что все прошлое, тяжелое и душное, клубясь, уходит куда-то и начинается новое, легкое и светлое, и Варя, казалось, вся ушла в это чувство. Она крепко прижала руки к груди.

Ей захотелось броситься за эту решетку, туда, ближе к этим образам, упасть на колени, плакать и благодарить кого-то.

Она даже вздрогнула от звука тяжелых шагов, с каким-то бряцанием остановившихся за нею.

– A, это ты опять! – сказала она, словно очнувшись.

Моисеенко молчал.

Она стояла немного выше его, на ступеньке, и смотрела на него рассеянным взглядом.

– Варя, – заговорил он прерывающимся от слез голосом, комкая в руках фуражку. – Варя, ведь я только проститься. Я пойду смело и спокойно и, может быть, не вернусь. Я прошу тебя… прошу, может быть, перед смертью прошу… Скажи хоть ласковое слово… Видишь, как я тебя люблю… Неужели нельзя сказать хоть одно слово?.. Ведь теперь время-то какое! Теперь все полюбили, все братья. Перекрести хоть… Вот меня сейчас чужая женщина перекрестила.

Варя вдруг выпрямилась, положила руки на плечи Моисеенко и заговорила каким-то новым, не своим голосом:

– Иди, Василий, иди! Иди смело и спокойно. Радостно иди. Пиши мне. А я здесь за тебя молиться буду.

Если придется умереть – умри храбро и честно.

А если Бог сохранит тебя и вернешься – вот здесь, перед этим алтарем, клянусь, буду твоей женой!

Василий пошатнулся и, гремя тяжелой амуницией, повалился Варе в ноги.

Варя восторженным взглядом смотрела в темные своды собора и слушала, как билось ее сердце, как тихо, тихо потрескивала тоненькая свечечка перед образом Исаакия Далматского, а с площади неслись восторженные крики толпы и звуки: «Спаси, Господи, люди Твоя».

<p>Гнев Диониса</p>

День такой солнечный, веселый, а настроение отвратительное. Досадно, что я, никогда не болевшая, не лечившаяся, вот сегодня, сейчас, должна ехать на Кавказ, чтобы поправить здоровье. Терпеть не могу Кавказа. Везде лихорадка, а где ее нет – нет зелени и воды. Природа! Да чтобы полюбоваться красивым видом, сколько мук и неудобств натерпишься. Это не то что в Швейцарии: хочу диких гор, вывороченных скал – вот тебе. Хочу улыбающихся долин! Хочу озер, рек! – все есть. А тут как заладит однообразие, так на десятки верст, а еще эти десятки верст едешь по скверной дороге и все время думаешь, как бы не убили или не ограбили. А на травке фаланги, скорпионы…

Ни за что бы не поехала, если бы не это проклятое воспаление легких. Доктор решительно гонит на юг. Юг есть и в Европе, он и удобнее, и дешевле, ох как дешевле, но, видите ли, там я буду одна, а тут…

Это я еду познакомиться с семейством моего будущего мужа.

Я прожила с Ильей пять лет душа в душу. Мы не могли с ним повенчаться только потому, что его первая жена, с которой он расстался лет за восемь до знакомства со мной, не давала ему развода. Теперь она выходит замуж. Они разводятся, и осенью я стану его законной женой. Это обязывает меня познакомиться с его родными.

Мать, две сестры, младший брат. Надо со всеми поладить, всем понравиться. Конечно, не для меня: мне все равно, но Илья их так любит. Как он страдал эти пять лет, что не мог соединить нас, а теперь я еду к ним в качестве его невесты. Я буду в семье. За мной будет уход. Это его слова.

Постараюсь, постараюсь. Я умею нравиться людям, когда захочу, а я очень хочу, потому что это приятно Илье; он их так любит, а они на него молятся.

Хоть бы они мне понравились, тогда легче будет завоевывать «неприятельскую крепость». Я ведь отлично понимаю, что это именно «неприятельская крепость». Мое существование сначала игнорировали, потом, верно, под влиянием писем Ильи и его поездки к ним в прошлом году стали появляться официальные приветы и пожелания.

Сестер я не боюсь. Но мать… Она знает наши отношения.

Я вдова, художница – значит, принадлежу к богеме. Между смертью моего мужа и знакомством с Ильей был период в три года, которые для нее темны, и любящая мать может населить его домыслами. Матери ревнивы.

Все это минусы, минусы.

Она любит Илью, как ребенка, и гордится им, как светилом, восходящим в науке. Почем знать, не лелеяла ли она мечты приехать к нему в Петербург, нянчиться с сыном и греться в лучах его славы? И я отняла у нее это.