Он выше отца на голову, но далеко не так красив, как я думала. Лоб, брови, глаза его прекрасны, но подбородок слишком выдается, нос слишком вздернутый, рот велик. Он гораздо хуже отца. Что составляло главную прелесть Эдди, это его нежность и мягкость, но я рада, что лицо Лулу мужественнее и грубее, хотя бы и в ущерб красоте.

Теория Латчинова подтверждается даже отношением нашего сына к нам обоим. Вот сейчас он рассказывает мне о своем столкновении с одним из преподавателей и прибавляет:

– Как видишь, мама, дело окончилось ничем, но ты пока не рассказывай этого папочке. Он разволнуется, разнервничается, полетит объясняться. Мы ему скажем потом.

Лулу обожает отца, он ни за что не хочет, чтобы папочка огорчился таким пустяком, а с мамой нужно посоветоваться, с ней можно обсудить затруднительный случай в его школьной жизни.

У Старка волосы совершенно седые, а я и Лулу относимся к нему всегда заботливо и нежно. Это отношение двух мужчин к любимой слабой женщине.

Я, мой сын и Катя стараемся отстранить от Старка все, что может его расстроить.

Катя, кажется, привязана к нему теперь больше, чем к Лулу, точно Лулу вырос, а Старк остался ребенком.

Васенька совсем охладел ко мне – я ему безразлична теперь. Виной этому, кажется, то, что я не прежний талант.

Да, с искусством покончено. Я почувствовала это еще тогда, когда кончила своего «Диониса». Он создал мне имя. Картина моя «И вы будете такими», появившаяся через два года, имела шумный успех. Но я сознавала, что это успех внешний. Успех автора «Гнева Диониса», успех контраста этих прекрасных женских тел с безобразной старухой на первом плане.

Я больше ничего не выставляла. Последнее мое большое произведение никогда не видала публика: портрет Лулу висит в кабинете его отца.

Жизнь идет к концу. Я прожила ее, может быть, слишком бурно и странно. Виновата ли я, виновата ли природа, по теории Латчинова, не знаю. Но скорбная тень этого человека часто стоит передо мной, и я как будто слышу его тихий, спокойный голос:

– А все же вы счастливая женщина, друг мой!

<p>Рассказы</p>

<p>Чистая любовь</p>

Письмо от нее!

Эта записочка, набросанная карандашом, дрожит в его руке.

Мысли вихрем кружатся…

Может быть, наступает опять счастье, о котором он мечтал, которое налетело как сон и как сон уплыло…

Конечно, он знает, что другой мужчина на его месте призадумался бы назвать женою девушку, которая… ну, которая уже любила.

Но он, три года живший этой мечтой, так покорно, чисто и преданно любя, неужели он откажется от этого счастья?

Она любила другого, но то была страсть, увлеченье, она не совладала с собой… Она не девственница…

Но, боже мой, что за абсурд эта «девственность»! Какая-нибудь demie-vierge'ka[37], развратничавшая вовсю, позволявшая себе то, от чего, может быть, с отвращением отшатнется проститутка, – сохранив свою девственность, гордо идет под венец, в флер-д'оранжевом венке, и муж после свадьбы ходит гордый, довольный… дурак!

А если девушка вся сгорела от страсти, вся в одном порыве отдала беззаветно всю свою душу и сердце, – «порядочный человек» не может жениться на ней! Абсурд! Абсурд!

Он хватается за голову.

Но почему он решил, что она покончила со своей прежней любовью и опять согласна быть его женой? А если это что-нибудь другое, какие-нибудь пустяки?

Нет, нет, по пустякам Мурочка не позовет его, она знает, что пережил он, когда… Господи, как только он пережил!

С первого дня, как только он попал к Кулышевым, он почтительно, робко полюбил ее. Он видел ее одну, думал только о ней…

Воспитанный в семье интеллигентных тружеников, в тесно-сплоченной семье, где родители и дети дружно работали, отдыхали и веселились, он был немного шокирован обстановкой дома Кулышевых – этим сплошным базаром. Отец где-то служил, играл на бирже, куда-то что-то поставлял, мать участвовала в любительских спектаклях, концертах, еще очень моложавая и интересная, сын, гимназист, занимался спортом и борьбой, а две кузины, жившие у Кулышевых, учились не то музыке, не то кулинарному искусству.

В этом доме была постоянная толчея, играли на всевозможных инструментах, пели, декламировали. Туда каждый вел своих знакомых, как в клуб.

Если хозяев не было дома, то это не мешало гостям собраться, танцевать, петь, ожесточенно спорить и курить, даже вздремнуть где-нибудь на диване.

Мурочка была душой всего этого столпотворения. Она и пела, и декламировала, и грациозно танцевала всякие матчиши и danse d'apaches'и[38].

Сеня, в этом доме Семена Александровича чуть не через неделю звали Сеней, как-то сразу обалдел перед Мурочкой, как выразился его товарищ-однокурсник, который ввел его к Кулышевым.

За Мурочкой все ухаживали, и Сеню возмущало иногда свободное обращение всей этой молодежи с Мурочкой и другими барышнями.