Читаем Злые духи полностью

– Простите мою рассеянность, – вскакиваю я и роняю кисти, – я не познакомила вас: Александр Викентьевич Латчинов – Эдгар Карлович Старк.

Они раскланиваются.

– Эдгар Карлович был так любезен, что согласился мне позировать. Я ужасно его мучаю.

– Это верно. Я не знал, что это так утомительно, – говорит Старк небрежно, спускаясь с помоста. – Хорошо, что сегодня здесь тепло, а то я чуть не замерз один раз.

Он берет папиросу со столика и продолжает насмешливо:

– Слава богу, что мне позволяют курить, когда не нуждаются в моей голове и руках. Ведь я чувствую себя куклой, развинченной на части. Позвольте вашу руку, а теперь плечо, ступню…

Он говорит, смеясь, потягиваясь и словно давая любоваться собой, но я чувствую по его голосу, что он бесится, и, стараясь разогнать его дурное настроение, говорю:

– Мы будем завтракать, сейчас подойдет Вербер.

– Вы мне позволите одеться, Татьяна Александровна, – почтительно говорит Старк, – или моя демонстрация еще не кончилась?

– Пожалуйста, – отвечаю я.

Он идет к алькову, приподнимает портьеру и говорит насмешливо:

– Я мирюсь только с обувью, она действительно очень удобна, а при длинных брюках была бы довольна прилична.

Он со смехом закидывает голову. Это движение и этот смех тоже дышат злостью. Я взглядываю на Латчинова: он стоит неподвижно, и в его стальных спокойных глазах видна какая-то тревога.

Он замечает мой взгляд и говорит любезно:

– Я вас поздравляю, Татьяна Александровна: ваша картина с такой натурой будет выдающимся произведением. Я люблю искусство, но когда сама природа берется за это занятие, то выходит что-то совершенно затмевающее творчество человека.

Васенька зовет нас завтракать.

– Дионисий, вы скоро, а то стуфато простынет? – спрашивает он, заглядывая за занавес. – Послать вам бабу застегнуть ботинки?

– Убирайтесь вон! – слышу я тихий голос.

– Да мы вас ждем завтракать!

– Благодарю вас, я сейчас иду домой, у меня дела.

Я пожимаю плечами и думаю: чего он обозлился, неужели за то, что Латчинов принял его за натурщика? Старк выходит со шляпой и палкой в руках.

– Оставайтесь завтракать, – прошу я.

– Не могу, Татьяна Александровна, если позволите, я зайду вечером.

Озлился, совсем озлился! Как скучны эти вечные капризы!

Мы завтракаем втроем. Я себя чувствую опять скверно. Пойду завтра к доктору, а то вдруг заболею и не кончу картину. Вполуха слушаю, как Васенька горячо нападает на кого-то из старых мастеров.

– И вовсе его Даниил во рву львином – не Даниил во рву, а едва-едва Данила в канаве.

Когда мы опять переходим в мастерскую, Латчинов долго стоит перед картиной и говорит:

– Татьяна Александровна, во сколько вы цените вашу картину? Назначьте цену, я куплю.

– Право, я об этом не думала еще, ведь картина не кончена, а вдруг неудача.

– Неужели? Быть не может, это видно. Если я осмелюсь посоветовать, то я бы изменил намеченную вами фигуру этого толстого сатира на первом плане, в углу. Его фигура слишком покойна.

– Он осовел от вина, ведь оно действует на всех разно.

– Но вы здесь сделали ошибку. Вы взяли момент, когда всеми сразу овладело безумие. Это видно по позе Диониса, его проклятие едва замерло на его устах!

– Что я говорил! – восклицает Васенька. – Мне этот дядя давно не нравился, и все я не мог понять, чего он мне портит впечатление! Мамаша, поставьте его на четвереньки, и пусть он орет! Орет глупо, радостно, а те две вакханки пусть бьют его тирсами и ногами, сами пьяные – одна хохочет, другая освирепела!

– Да, вы правы, – соглашаюсь я.

Прощаясь со мной, Латчинов напоминает мне, что если я соберусь продавать картину, то он покупает ее заранее дороже всякого покупщика.

– Как он вам понравился? – спрашиваю я Васеньку, когда Латчинов ушел.

– А мне что, пусть его живет. Я его лик давно знаю, он тут много лет между художественной братии околачивается.

– Перестань ты, Эдди, дуться, – прошу я. Старк сидит, читает газету и молчит.

– Скажешь ли ты, на что ты обиделся? Неужели за то, что тебя приняли за натурщика? Или ты меня ревнуешь к Латчинову?

– Слушай, Тата, – говорит он резко, – я только удивляюсь, как ты, такая чуткая, не понимаешь, что обидела меня?

– Да чем?

– Вообрази, что я был бы художник и ты, из любви ко мне, согласилась исполнить мой каприз и позировать мне. Вдруг является посторонний мужчина…

– Да ведь ты-то не женщина, Эдди!

– Ах, не придирайся к словам! Не в этом дело! Пришла бы моя знакомая дама, тебе лично неизвестная, и стали бы мы с ней разбирать тебя по статьям, как породистую лошадь. Приятно бы тебе это было?

– Прости, Эдди, я была рассеянна, но ведь я сейчас же поправила свою ошибку и извинилась.

– Что же мне в том, что ты извинилась? Говорила ли ты или он, мне было неприятно, обидно.

– Обидно от нашего восхищения?

– Восхищения! А отчего ты не говорила с гордостью: он меня любит, он добр, он мне предан, он готов отдать жизнь за меня… Нет, это тебя не восхищает, ты больше ценишь мои колени, чем всю мою душу!

– Проще бы было все это высказать, Эдди, чем дуться целый день. Ну, бросим это. Право, мне вчера так нездоровилось, что я хотела пойти к доктору.