И он своего добился. Примерно недели через три Гарри торжественно сообщил мне и родителям, что женится на Фэй Сетон. Мне показалось, что папа и мама Бруки не очень-то этому обрадовались. Вы сами видите, что нельзя сказать ничего дурного ни о самой этой девушке, ни о ее семье, ни о ее предках, ни о ее поведении. Нет! Придраться к ней трудно. Даже если она была на три-четыре года старше Гарри, это не имело значения. Но папе Бруку, как истому англичанину, возможно, не нравилось, что его сын берет в жены девушку, которая была чем-то вроде прислуги в семье, и что он женится так скоропалительно. Гарри их огорошил своей поспешностью, они, понятно, были бы более довольны, если бы их сын предложил руку и сердце какой-нибудь титулованной миллионерше и не покидал бы лет до тридцати пяти — сорока родительский дом.

Но родителям ничего не оставалось делать, как сказать им: «Да благословит вас Господь». Мама Брук горестно поджимала губы, а слезы так и катились у нее по щекам. Папа Брук сразу сделался радушным и словоохотливым и все хлопал сына по плечу, как мужчина мужчину, словно Гарри вдруг стал ему ровней. Время от времени родители тихо шептали друг другу: «Не волнуйся, все обойдется», — а мне так и слышалось: «…в раю спасется», — как если бы на похоронах говорили о покойнике. Но я с удовлетворением заметил, что родители с головой окунулись в предсвадебные хлопоты. Свыкнувшись с новостью, они рьяно взялись за дело. Таков обычай всех людских семей, а Бруки весьма почитали традиции. Папа Брук надеялся, что теперь сын охотнее будет трудиться у него на кожевенной фабрике во славу фирмы «Пелетье и К°». Кроме того, утешало, что молодожены останутся жить дома или в крайнем случае где-нибудь поблизости. Все складывалось хорошо, лирично, классически. И вдруг… трагедия. Трагедия темная и столь неожиданная, скажу я вам, столь ошеломляющая, что иначе как карой Господней ее не назовешь.

Профессор Риго замолчал. Он сидел, подавшись вперед грузным телом, оперевшись локтями на стол и склонив голову набок; растопыренные пальцы рук беспрерывно двигались, и когда надо было привлечь особое внимание, кончики правого и левого указательных пальцев с силой упирались друг в друга. Его сверкающие глаза, покрывшаяся испариной лысина, подрагивающие черные усики выдавали неподдельное волнение.

— О-хо-хо! — шумно вздохнул он и выпрямился.

Увесистая трость, прислоненная к ножке стула, с шумом упала на пол. Профессор Риго ее поднял и положил на стол. Потом порылся во внутреннем кармане пиджака и вынул сложенный вдвое блокнот и фотографию размером с почтовую открытку.

— Перед вами, — возвестил он, — фотография Фэй Сетон, слегка расцвеченная моим другом Коко Леграном. А в тетрадке — рассказ об этом деле, написанный мною специально для «Клуба убийств». Но пожалуйста, взгляните на фото!

Он положил фотографию на скатерть, предварительно смахнув крошки.

Нежное лицо устремляло странный, завораживающий взор куда-то в сторону от смотревших на фото. Большие глаза, прямые брови, небольшой нос и полные, чувственные губы, хотя общее благородство черт и горделивый поворот головы как бы исключали любой намек на вульгарность. В изгибе рта угадывалась легкая улыбка. Отливавшие бронзой густые волосы, мягко ниспадавшие на плечи, казались чересчур тяжелыми для тонкой шеи.

Она не была красавицей, однако, несомненно, возбуждала интерес. Неуловимое выражение глаз — ирония или горечь? — притягивало и настораживало…

— А теперь вы мне скажите! — обратился к слушателям профессор Риго с самодовольной усмешкой человека, твердо стоящего на верном пути. — Видите ли вы на этом лице печать зла?

Глава III

— Печать зла? — повторила Барбара Морелл.

Жорж Антуан Риго качнулся на стуле, сдерживая смех.

— Вот именно! Не зря же я сказал вам, что она — странная женщина.

Мисс Барбара Морелл слушала рассказ очень внимательно, хотя с чуть насмешливым выражением лица; раз или два она оборачивалась к Майлзу, словно желая что-то сказать. Теперь она пытливо глядела на профессора Риго, который взял свою полупотухшую сигару с края пепельницы, с наслаждением затянулся и снова положил в пепельницу.

— Мне думается… — голос Барбары неожиданно зазвучал дискантом, — мне думается, нам надо попросить у вас разъяснений. Что значит — странная? Такая милая особа… Или она была опасна тем, что сводила мужчин с ума?

— О нет! — напыщенно произнес профессор Риго и снова усмехнулся. — Впрочем, я признаю, — поспешил он добавить, — что многие вполне могли потерять голову. Посмотрите на фотографию! Но речь не о том.

— Тогда чем же она опасна? — упрямо переспросила Барбара Морелл, уставившись на него своими серыми глазами, в которых светилось легкое раздражение. Ее следующий вопрос прозвучал вызовом. — Вы хотите сказать, что она — преступница?

— Нет, нет и нет, мадемуазель.

— Значит — авантюристка? — Барбара хлопнула ладонью по краю стола. — Своего рода возмутительница спокойствия?! — почти вскричала она. — Фурия, сплетница, интриганка? Да?